Мои воспоминания. Том 2. 1842-1858 гг. [litres]

В это время взошел в кабинет Клейнмихеля лейб-медик Мандт{434}, который лечил Императора Николая в предсмертную его болезнь. При самом входе, он сказал, что очень рад, найдя нас обоих в {такой} дружеской беседе, а Клейнмихеля сверх того нисколько не взволнованным, тогда как он опасался, что после нашего свидания могут последовать болезненные признаки у последнего; он намекал на рвоту желчью, которая возобновлялась у Клейнмихеля при каждой тревоге. Откланявшись Клейнмихелю и Мандту, я нашел в биллиардной комнате, бывшей рядом с кабинетом, племянника Клейнмихеля, генерал-адъютанта H. А. Огарева, который один катал шары по бильярду и, увидя меня, подбежал с вопросом:

– Ну как, ну что?

Не желая ему ничего объяснять, я отвечал, что ничего нет особого. В следующей комнате меня встретила жена Клейнмихеля с приглашением не забывать ее вечеров. Из появления в кабинете Клейнмихеля, во время моего разговора, жены его и Мандта и из того, что Огарев один в биллиардной ожидал окончания этого разговора, можно представить себе, как близкие Клейнмихелю опасались, что беседа моя с ним может кончиться неблагополучно и дурных последствий для его здоровья.

Приехав домой, я обсудил с женой, следует ли мне продолжать надоедать Клейнмихелю моей отставкой или покориться моей участи. Имея в виду, что он, во всяком случае, захочет настоять на своем, а если я ему надоем, может даже отправить меня членом в какую-нибудь дальнюю (может быть и Сибирскую) губернскую строительную комиссию, куда я, до получения отставки, обязан был бы ехать, и куда жена моя по болезненному своему состоянию ехать не может, я решился не говорить более Клейнмихелю о моей отставке. По прошествии нескольких дней, директор канцелярии Заика{435}, по приказанию Клейнмихеля, пригласил меня в канцелярию, где передал мне тысячу рублей, пожалованных по Высочайшему повелению из секретных сумм. В этих деньгах он не взял с меня расписки и сказал, что, при получении пособия из этих сумм, не следует являться начальству с официальною благодарностью. В конце марта 1851 г. я узнал, что к Святой неделе Клейнмихель представляет меня в полковники, но что список представляемых несколько раз переписывался из-за того, что Клейнмихель ежедневно изменяет награду, к которой он представляет Серебрякова. Я говорил, что последний был старше меня по службе, но не имел короны на ордене Анны 2-й ст., и Клейнмихель, узнав, что Серебряков часто приходил в канцелярию с явным намерением узнать о представленных к наградам, и, желая его помучить, назначал ему то чин полковника, то корону на Анну 2-й ст.; последним Серебряков был крайне недоволен, так как, конечно, находил неправильным, чтобы я его обошел производством в чине. Окончательно 8 апреля мы были оба произведены в полковники, причем мы обошли очень многих, и никто вместе с нами не был произведен в этот чин. Все содержание мое по этому чину простиралось до 1340 pуб., т. е. увеличилось против прежнего на 340 руб.; плохая поддержка для жизни; рассчитывать же на повторение пособия из секретных сумм я не считал себя вправе. Следовательно, мое существование все же оставалось по-прежнему необеспеченным, но нечего было делать, необходимо было кое-как пробиваться.