Мир, где тебя нет

Демиан сдержанно улыбнулся.

— Значит, после.

Демиан дал ей право выбирать, и, не зная, насколько далеко простирается её власть и как много отмерено ей сроку, Диана всё же не задумываясь и со счастливой благодарностью приняла эту возможность. Когда, если не теперь?

В ней вибрировало будоражащее чувство, от которого осталось лишь отдалённое воспоминание: так давно она не испытывала ничего подобного, наверное, никогда на Земле — там некому было подарить его, но испытывала лишь будучи маленькой маркизой Ариатой — ещё в том окружённом отцовской любовью детстве. Ощущение ещё не самог`о счастья, но его волнительно-сладостного ожидания, предвкушения праздника: неба, расцвеченного самоцветными огнями, щекотного замирания взмывающих качелей, праздничной круговерти. И мир внешний словно воплощал мелькающие в подсознании образы, податливо преображаясь под влиянием силы её желания.

От храмовых врат Диана шла, не имея направления, только безотчётно удаляясь от подавляющей громады замка; ею руководило подспудное желание увлечь Демиана как можно дальше оттуда, украсть его, хотя бы на краткий мир, у его долга, и он, понимая это лучше её самой, подчинялся ей. Но вскоре чинная, несколько даже военизированная строгость Хетани оказалась поколеблена: пуританская сдержанность голоса города насыщалась всё усиливающейся, всё прибывающей в разнообразии многоголосицей.

Это был шум народного гуляния, пёстрого городского торжества, и размах всё набирал силу. Сбор урожая уже отпраздновали. Ярмарка? Но даже ярмарки в Хетани проходили деловито и нешумно.

— Спустя две недели откроются Врата Зимы, — разрешил вопрос Дианы Демиан. — Тогда придёт пора вспоминать мёртвых. А теперь живые славят жизнь.

В ответ на его чуть вопросительный, вскользь взгляд, Диана потянула его за руку, за собой, к нарядной толпе горожан, туда, где поднимались столбы с подвешенными на вершинах призами, рябили яркими полосками и ромбами натянутые тенты и шатры, в которых продавали всякую всячину и предлагали угоститься, к расставленным пирамидам бочек с вином и сидром, к ограждённой импровизированной сцене с разрисованным задником — к простонародному бесхитростному веселью, которые будто бы и чуждо должно казаться им обоим, но манило теперь, источая мощный земной призыв, после скованной оглядчивой торжественности высоких залов, холодной изысканности балов, где взвешивалось каждое слово и всякий жест выносили на суд. Здесь была раскованность, необременённость; они словно очутились на маскараде, и без костюмов и домино* оставались под защитой своего инкогнито, предоставленные лишь самим себе и собственным желаниям.

(*домино — маска обычно округлой формы, закрывающая не всё лицо, а только область вокруг глаз.)

Диана смеялась себе, своей иллюзии, будто этот праздник в их честь, но ни участникам, ни устроителям не известно, что виновники торжества среди них. Это было так... по-детски, так непохоже на неё, и так приятно.

"Живые славят жизнь", — сказал Демиан. Как это верно.