«На лучшей собственной звезде». Вася Ситников, Эдик Лимонов, Немухин, Пуся и другие [litres]

И вот мы уже сидим с Ризе на лавке у стола, под раскидистой лапчатой елью, расслабленные и счастливые, пьем водку с пивом и как всегда беседуем ни о чем.

Появляется мой сосед, Валерий Силаевич, человек солидный, дородный и тактичный, становится у забора.

– Многое в нашем мире достойно эпитетов «великое», «доброе», «благородное», «прекрасное» — говорит он, обращаясь к нам, – однако все эти качества далеко не всегда содержат в себе хотя бы толику святости, ибо святое – выше любых определений.

Тут лицо его видоизменяется, приобретая выражение страдальческое и отстраненное.

Сумерки сгущаются, и в плотных мохнатых тенях крупная фигура Валерия Силаевича возвышается над гребнем забора, как изваяние. И он совсем был бы похож на громадный камень, если бы не массивная голова, которая чуть приметно поворачивалась вслед за перемещением наших рюмок и стаканов.

– Боль жизни всегда могущественней интереса к жизни, – продолжает он с задумчивым видом, – отчего религия всегда будет одолевать философию.

– Возможно, – вежливо отвечает ему Ханс-Петер, но по всему чувствуется, что он, как жизнелюбивый «телец» и упрямый агностик, с мнением этим не согласен.

И Валерий Силаевич видит это, отчего становится еще более задумчивым.

– Противоречие между общим законом и более развитыми конкретными отношениями пытаетесь разрешить вы не путем нахождения посредствующих звеньев, а путем прямого подведения конкретного под абстрактное и путем непосредственного приспособления конкретного к абстрактному, – произносит он с придыханием, пытливо всматриваясь в наши лица, как человек, взыскующий истины.

– Перед фактами исчезают все чудеса, – говорит Ханс-Петер, обращаясь при этом скорее ко мне, чем к стоящему у забора Валерию Силаевичу. – Но для вас это не существенно. Вы стремитесь всего достигнуть с помощью словесной фикции, путем изменения Vera rerum vocabula, т. е. истинного наименования вещей».

– Нет, нет, – начинает «закипать» Валерий Силаевич, – и, оторвавшись от забора, подходит к нам вплотную. – Перед нами, действительно, «спор о словах», но он, как подметил Маркс, является спором «о словах» потому, что реальные противоречия, не получившие реального разрешения, здесь пытаются разрешить с помощью фраз.

И он подсаживается к нам и тут же выпивает водки с пивом, потом выпивает еще раз и еще, и при этом болезненно морщится.