Гражданская рапсодия. Сломанные души
- Автор: Велесов Олег
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: АТ
- Жанр: Историческая проза
Электронная книга - «Гражданская рапсодия. Сломанные души». Краткое содержание книги:
Роман о людях, пытающихся жить и любить на фоне того хаоса, который называется революцией.
От автора:
Это не экшен с морем крови, это сермяжные будни начала гражданской войны. Здесь нет «хороших» белых и «плохих» красных, здесь все хорошие и все плохие. На войне — а тем более на гражданской войне — ангелов не бывает, и кровь льют одинаково с обеих сторон, и одинаково казнят, не считаясь ни с какими правилами.
— Влюбился? Нет, это не то слово. Она мне нравится. Очень. И мне кажется, да… я думаю о ней, я слишком часто о ней думаю. Она идеальна. Уверенная, спокойная, и это спокойствие передаётся окружающим. И она знает, чего хочет. Это такая редкость для женщины. Я никогда не решусь подойти к ней. Но это меня не угнетает. Мне вполне хватает того, что я могу смотреть на неё издали, — Толкачёв уверенно качнул головой. — Да, мне этого хватает.
Парфёнов хлопнул ладонями по коленям.
— Подобным образом ты никогда ещё не выражался. Однозначно, ты влюблён. И не спорь. Ты пока сам этого не понял, но поймёшь. Скоро. Завтра. Или послезавтра. Или через неделю. У неё есть имя?
— Имя? Имя… Оно такое обыкновенное, вполне обыкновенное. Катя… Но мне так сложно его произносить. Если только не вслух…
Толкачёв посмотрел на пустой бокал, потом подошёл к окну. В свете фонарей было видно, как падает снег и как часовой, весь облепленный снежными хлопьями, ходит от подъезда к арке и обратно. По дороге двигались гружёные дровами сани. Коренастая лошадка натужно тянулась вперёд, возница шагал рядом, ухватив её под уздцы. На ум пришли строки из «Крестьянских детей»:
Толкачёв закрыл глаза, так проще было сосредоточиться.
— В купе нас было семеро. Катя и ещё девушка по имени Маша. Я почти не помню её лица, оно… такое правильное и тоже красивое, но по-другому. Ещё был доктор, вроде бы, уроженец этих мест, он говорил что-то об этом. Или его жена? Не важно… Потом подполковник-интендант, до чрезвычайности хороший человек, и этот юнкер, что прибыл со мной. Мне кажется, он влюблён в Катю. Я только сейчас это понимаю. Он всё время старался что-то для неё сделать, чем-то угодить. А я даже не смотрел в её сторону. Я боялся, я… не хотел, чтобы кто-то догадался, о чём я думаю.
Толкачёв снова посмотрел в окно. Сани проехали, снег падал на оставленный полозьями след, засыпая его медленно и неотвратимо.
— Это надо забыть, — задумчиво произнёс он. — Надо забыть… Забыть… — и вскинулся, словно очнувшись. — Вряд ли мы встретимся. Да и какая может быть любовь? Война. Говоришь, на мне учебный процесс? Тогда с завтрашнего дня начнём занятия по боевой подготовке. Патронов лишних нет, правильно понимаю?
— Правильно.
— В таком случае, будем изучать штыковой бой.
— Коли штыком, бей прикладом! — шутливо продекламировал Парфёнов девиз с военного плаката.
Толкачёв шутки не принял.
— Пехота — не конная разведка, здесь штык — главное оружие, и это не шутка.
— И не думал шутить, наоборот, поддерживаю тебя полностью. Учи их, Володя, учи. До пота, до мозолей. Но завтра. А пока спать.
— Ты ложись, — Толкачёв кивнул. — Ложись. А я посмотрю, кого мне учить придётся.
Парфёнов расстегнул китель.
— Вон там в шкафу все дела, — он зевнул. — Не против, если ещё по бокалу? Чтоб спалось лучше.
— Да, налей, я… Стол твой займу?
— Занимай, разумеется. Теперь это и твой стол тоже.
Толкачёв подошёл к шкафу, начал перебирать папки. Личные дела. Достал одну, прочитал запись на титульном листе: «Тихонов Алексей, 1902 года рождения». Этому мальчику всего-то пятнадцать лет, а он уже готов идти воевать. И умирать, если потребуется. Толкачёв взял следующую папку: «Переверзев Георгий, 1903 года рождения». Этому вовсе четырнадцать. Куда они торопятся? Молодость не ведает страха смерти, ибо смерть для неё понятие абстрактное, и дай-то бог, чтобы начальникам хватило ума и смелости не отправлять этих детей в бой. Дай-то бог.
Утром Парфёнов бросил на кровать чёрную шинель и пояснил кратко:
— Тебе.
— Она же морская.
— А ты в плаще ходить собрался?
— Меня в первом же бою подстрелят. Я как мишень на снегу буду выглядеть — в чёрном на белом.
— Зато умрёшь, как русский офицер. Или ты другой судьбы ищешь?
Нет, другой судьбы он не искал. Толкачёв взял шинель за плечи, поднял. Не новая, рукав обожжён и, кажется, прострелен. Как она похожа на ту, которую он хотел купить на станции в Лисках. Кто носил её до него?
— Осталась от одного лейтенанта, — словно отвечая на вопрос, сказал Парфёнов. — Уехал в Новороссийск. Кораблей-то у нас нет.
— А формы? Пусть даже солдатской?
— Увы. Но есть фуражка и сапоги. — Парфёнов достал всё из шкафа. — И вот ещё, — он положил на кровать револьвер и высыпал рядом горсть патронов. — Через пятнадцать минут общее построение. Поторопись.
Толкачёв осмотрел револьвер, откинул барабан, вставил в пустые гнёзда патроны, потом надел шинель, переложил во внутренний карман завёрнутый в шёлковый платок орден и крест. Затянул ремень. Хорошо, что фуражка армейская, хотя со стороны это смотрится смешно: чёрная морская шинель и армейская фуражка. Ну да теперь не до вопросов этикета.