Лев Бакст, портрет художника в образе еврея

Мы, казалось бы, так и слышим голос Бакста, который диктует Левинсону эти воспоминания. Что в них правда? Что мечта? Что угадываем мы за этими словами?

Во-первых, Левушка ходит к деду по субботам. Сам дед каждую субботу ходит гулять. А в пятницу вечером? Справляет ли он шаббат? И почему, в таком случае, семья не справляет шаббат с ним? Где в это время находятся родители Левушки? Ходят ли они в синагогу? Если да, то в какую? Мы никогда ничего об этом не узнаем. Бакст ничего не расскажет об этой стороне жизни. И это молчание очень много поведавшего о себе художника, наше незнание об этой стороне его жизни есть, вне всякого сомнения, определенная форма знания. Ибо – в своей закрытости – религиозный мир Бакста открывается нам как интимный, внутренний, культурно и словесно неоформленный. Мы склонны предположить, что дед в синагогу ходил, а дети его – нет, и потому отправляли они внуков к нему в субботу. Но в некотором смысле, повторюсь, незнание нам здесь важнее знания.

Во-вторых, дед, по воспоминаниям Левушки, человек отнюдь не легкий. В канареечном салоне без него лучше. Не слышно упреков, за которыми, быть может, скрывалось недовольство тем, что дети живут вне традиции. При этом у деда-иудея красиво, «как в Париже», а у его детей – нет. По всей видимости, некрасота у них – не то позднееврейское или хасидское религиозное презрение к признакам внешнего мира, символом которого являлись молитвенно закрытые глаза, а отсутствие эстетизма в среде русской интеллигенции, разночинного шестидесятничества.

И, наконец, последнее: дед любит красивые вещи, но ничего не понимает в живописи, не интересуется ею. Более того, по всей видимости, светскую живопись он отвергает. В доме у него только одна картина – на еврейский сюжет, наверняка рассматривавшаяся им как предмет религиозный наряду с моделью храма или синагоги. О том, что Левушка увлекался рисованием, ему, чтобы не расстраивать, не рассказывали. Этот штрих – двусторонний запрет на изобразительное искусство, еврейский и разночинский, запечатленный в рассказе Левинсона, – мне кажется особенно интересным, важным и многое объясняющим в замедленном творческом становлении художника. Что же касается картины, которая висела у деда, то ее можно себе представить, например, сходной с картиной Жерома «Соломонова стена, или Стена Плача»[96]. Есть в этой картине что-то своеобразное. Главное место уделено в ней изображению самой стены, то есть камням, поросшим зеленью. Маленькие силуэты молящихся, повернутых к зрителю спиной, едва вырисовываются на этом фоне, так что на них меньше обращаешь внимание, чем на стену да еще на крупные каменные плиты под ногами. Несмотря на ориенталистскую и пленэрную банальность, картина отличается от прочих творений Жерома какой-то таинственной неизобразительностью, почти абстрактностью.