Самодержавие на переломе. 1894 год в истории династии [litres]

26 сентября Победоносцев оставил в дневнике три кратких предложения: «У Воронцова. О проекте комиссии. У цесаревича»[40]. Одной из возможных трактовок этой записи может быть следующая констатация: был у Воронцова-Дашкова, узнал от него о решении учредить некую «комиссию» (видимо, своего рода коллегиальный орган при регенте-наследнике), а после обсуждал этот вопрос с наследником.

Также сохранилась телеграмма от неустановленного лица, адресованная Воронцову-Дашкову и отправленная в сентябре или начале октября. В ней, в частности, есть такие слова: «Слух о регентстве с ответом производит удручающее впечатление, осуществление его преступно». А в записной книжке самого министра императорского двора с пометой красным карандашом на полях «секр[етно] [18]94» имеется запись: «Передача части дел рескриптом цесаревичу»[41].

В начале октября в Ливадию был вызван глава канцелярии Министерства императорского двора В. С. Кривенко. В воспоминаниях, написанных уже в советское время, он свидетельствовал, что в те дни в царской резиденции «толковали о поездке в Корфу и о сопряженных с этим неудобствах в ходе государственных дел, предполагалось организовать нечто вроде регентства»[42]. В данном контексте интересна запись в дневнике вел. кн. Сергея Александровича, сделанная 8 октября, в день его приезда в Ливадию. По словам московского генерал-губернатора, император при встрече с ним «говорил про Корфу». Между тем «Ники все знает, но не говорит»[43]. Не исключено, что вопрос о возможном регентстве наследника вставал именно в контексте предполагавшегося отъезда на Корфу.

Вполне можно допустить, что мысль о превращении наследника в некое подобие регента при отце по умолчанию принималась главными обитателями Ливадии. Однако сделать какие-либо конкретные шаги в этом направлении им мешал вполне понятный и объяснимый довод: признать Николая регентом означало бы сознаться в неизбежности скорой смерти императора. В то же время буквально за несколько дней до кончины Александра III, накануне прибытия в Ливадию Алисы Гессенской, императрица Мария Федоровна, отвечая на заданные ей письменно Воронцовым-Дашковым вопросы о процедурных деталях встречи принцессы, написала (подробнее этот документ будет проанализирован ниже): «Он (император. – Д. А.) чувствует себя, благодарение Богу, лучше и провел день хорошо. Бог даст, [надеюсь на] спокойную ночь и продолжение этого маленького улучшения. Он идет на поправку и вполне в духе» [44]. Хотя наблюдательный Сергей Александрович, пообщавшись в день своего приезда с императрицей, записал тогда же в дневнике, имея в виду Марию Федоровну: «…elle fait semblant d’avoir des illusions» («она делает вид, что у нее еще есть иллюзии», фр.)[45].

С вопросом, предпринимал ли умиравший царь какие-либо действия, которые можно рассматривать как передачу дел цесаревичу, тесно связан и другой вопрос: дал ли Александр III своему первенцу те или иные письменные или устные наставления, которые можно рассматривать как своего рода «политическое завещание»? Несмотря на введение в научный оборот за постсоветское время значительного количества источников, позволяющих реконструировать нахождение Александра III в Ливадии начиная с прибытия в резиденцию 21 сентября и до кончины через месяц, 20 октября, этот вопрос до сих пор остается без ответа.