Бывшие в падении

Я вздрогнула всем телом. Ни единого раза я не видела ничего подобного в исполнении моих родителей. Они были нежны друг с другом, но все травмирующее психику оставалось за закрытыми дверями. Какой ужас слышать, как твоя мать стонет под каким-то мальчишкой, из соседней комнаты! Или не только слышать?

– Но все-таки я для себя решил, что дело не в этом, – пугающе монотонно продолжил Кифер. – Моя мать просто не могла вовремя дойти до магазина и купить продукты, оплатить счета, записаться к врачу… Она не умела заботиться о себе, не то что о ребенке. И после разговора о том, на что она готова, лишь бы не брать на себя ответственность, я решил, что никогда таким не стану. Я готов был пробивать головой стены, лишь бы ни в чем ни от кого не зависеть. Я пошел к Савельеву с просьбой забрать меня из Франции. Почему? Потому что никогда в жизни не хотел видеть арабов или других… мусульман.

В этом месте у меня расширились глаза. А Кифер обернулся, оценивая реакцию.

– Ты сама просила максимальной честности, Дияра. Мне уже не шестнадцать, я достаточно поумнел и остыл на счет людей, подобных твоей матери.

– А как же я?

– Если бы ты жила по законам Корана, ни в жизни бы не села ко мне в машину и уж тем более не поехала бы ко мне домой. Ты просто девушка без креста на теле, чуть более закомплексованная, чем твои сверстницы. Но я говорю сейчас не о тебе, – мотнул он головой. Я заметила, как между его сжатыми в кулак пальцами мелькнуло что-то черное, и пригляделась. Похоже, не только мне этот разговор давался тяжело. Поль сжимал эспандер. – Речь о моей матери. Уехав, я больше ни разу не звонил ей и не писал. Но нередко, перед сном, я думаю о том, что мы оба понятия не имеем, живы ли друг для друга. Раскаяние есть, и, надеюсь, не только у меня. Я лишил Мари права быть мне матерью, оставив ее наедине с чудовищем, религия которого позволяет без зазрений совести убивать «неверных», которое ее не уважает и было бы счастливо прибрать к рукам все нажитое. Я лишил Мари своей защиты, отомстив ей за свою ненужность. Теперь я это понимаю. Это не украшает меня как человека, если во мне вообще есть что украшать. Я никому об этом не рассказывал, потому что ничего, кроме отвращения и капельки жалости, эта история не вызывает. А я не хочу, чтобы на меня так смотрели окружающие. Меня не тянуло поделиться подробностями своего детства даже с перепою в баре, с посторонними. Выплакаться и шагать дальше с облегчением – не мой метод. Но еще меньше я хочу рассказывать о своем поступке людям, оценка которых имеет для меня ценность.