Я предупреждал о войне Сталина. Записки военного разведчика

«Дорогой тов. Сталин! Мы, бывшие военнопленные, честно дрались за Родину. Ранеными попали в фашистский плен. Пережили все ужасы этого плена, ничем не запятнав своего честного имени. Возвратились на Родину. Но здесь, в лагере 47-й стрелковой дивизии, следователи контрразведки угрозами и побоями принуждают нас признаться в добровольной сдаче в плен и в измене Родине. Для нас лучше смерть, чем носить кличку «изменник Родины». Спасите нас, иначе мы все здесь погибнем в правой борьбе за свое честное имя».

Мимо лагеря проходила большая проселочная дорога. По ней ездило много колхозников, женщин, детей, стариков. Мы оборачивали наши письма в несколько слоев газетной бумаги, прочно привязывали к небольшим камням и швыряли эту почту за проволоку прямо на дорогу в тот момент, когда по ней шли люди. Наши камешки люди поднимали, читали письма и направляли их по указанному адресу. Я не знаю, сколько этих писем поступило в ЦК ВКП (б), но забросили мы этих записок очень много. Каждый бросал по 2–3 записки, а это уже несколько тысяч штук.

Допросы продолжались в том же духе. По-прежнему. Уже зафиксировано было несколько десятков случаев драки на допросах. Больше всего пострадали от ударов прикладами винтовок и штыковых ран военнопленные. Их прямо с допросов эвакуировали в дивизионный госпиталь. Но выбывали понемногу из строя и наши мучители-следователи. Вскоре следователей совсем стало мало. Не знаю, куда они девались, заболели, что ли? Допросы стали реже. Мы целыми днями ничего не делали. Выходили на занятия за черту лагеря. Это делать разрешалось, так как побеги все равно были невозможны. За чертой лагеря, в лесу, было второе проволочное заграждение, еще более мощное, с патрулями и собаками. Все это знали, и никто не пытался бежать. Я облюбовал место для занятий около небольшой речки. Мы там с утра до обеда купались и загорали, собирали грибы и ягоды — землянику, голубику. К обеду возвращались домой. После обеда ожидали: по чью душу сегодня придут. Такое напряженное состояние было невыносимо, люди изнервничались. Откуда-то в лагерь была занесена весть, что на Камчатке один такой же полк, как наш, восстал, перебил всю охрану и пошел гулять по тайге. Некоторые «горячие головы» по старой памяти о норвежском лагере предлагали мне и здесь возглавить то же восстание. «Все равно нас всех уничтожат, — говорили они, — так не лучше ли хоть несколько месяцев и нам погулять по тайге? А тайга здесь большая, — уговаривали знатоки, — зверей, орехов, ягод, грибов много, прожить можно». Зная, что говорят это не враги, а свои, доведенные до отчаяния советские люди, патриоты своей Родины, я решил сразу же пресечь эти разговоры: «Хорошо, допустим, мы восстали. Перебили всех, забрали оружие — и в тайгу. А что потом? Как мы будем выглядеть перед Советской властью? Нас всех переловят, и будет судить нас военный трибунал. И никакие оправдания уже нам не помогут. Все получим высшую меру. Погибнем как враги Советской власти. А что же будет с нашими родными, с нашими семьями? Они станут семьями врагов Советской власти, а наши дети будут расплачиваться за наши преступления. Вот чем кончится наше восстание. И кто нам это предлагает? Не тот ли наш враг, который сидит здесь в лагере и чинит над нами расправу? Нет, друзья, давайте лучше мы вытерпим все до конца, и если суждено умереть, то лучше уж умереть честными людьми, патриотами своей Родины».