Хранитель подземелий. Возрождение Хранителя

– Брат? – Гувер протянул руку, которую Глоддрик сдавил своим стальным хватом, обниматься братья не стали, – я гляжу, ты поднялся. Командор Карательного Отряда. Да, многое я о тебе слышал.

– Дай угадаю, – хриплым голосом Глоддрик хмыкнул, – какой я хороший парень?

– Смотря в каком контексте, – рассмеялся Ревиан, – хотя жители Сухих Колодцев бы не согласились. В отличие от моих читателей. Они тебя боготворят! Видимо, даже не общаясь с тобой, я хорошо передал твой образ из времен Северной Войны. Возможно, ты мог бы продолжить мою задумку, как соавтор нового…

– Избавь, – отмахнулся Глоддрик, – я владею пером не лучше, чем ты – мечом. Расскажи, как живется в Силгоре.

Гувер окунулся в рассказ о начинаниях своей молодости, как подрабатывал на стройке, в каменоломнях при столице, прислугой в богатых домах, писарем – в городских библиотеках. Как ему пришла в голову идея красть листы тростниковой бумаги, затем – измарывать их своими письменами, превращая в никому не нужные черновики. С того и начался путь бездарного во всех начинаниях человека, упускающего свою молодость, к вершине известности и достатку. Глоддрик усадил брата за стол с Шибуи и Гуаррахом. Радости давних знакомых не было предела, они поняли – каждый из них нашел в этом мире свое место. Двое – бритоголовый Шибуи в соломенной шляпе и патлатый Гуаррах с перебинтованными руками – мастера Храма Мечей, Ганрайский Демон – его и так весь Союз знает и боится, а Гувер был из тех людей, словам которого люди хотели внимать. Ревиан снова ощутил горечь утраты тех давних времен, когда он был еще сорванцом, а эти матерые мужи – совсем юнцами, как они хаживали в пригород и веселились с девчонками из лапшичной – Ариксой и Сенреттой. Ревиан справился у друзей о здоровье Ариксы, но никто из них больше трех десятилетий не видел лапшичницу. Глоддрику до нее не было дела, как и Стражам, которые даже не ведали, жива ли она. Ревиан в свою очередь поведал о Сенретте, которая в свои шестьдесят лет до сих пор заправляет в Силгоре знатной пошивной, куда заходят иной раз и дворяне за заказным камзолом. В основном говорил Ревиан, Шибуи и Гуаррах же увлеченно слушали и задавали писателю вопросы, делились новостями. Глоддрик же молча, немного приподняв уголок рта в полуулыбке, наблюдал за своим братом, пытаясь понять, что за человек вырос из того мальчишки, что так любил пропадать на чердаке с книгой в руках и свечой под боком. Ревиана восхищало то, как брат отдавался с головой своему делу – очищению Союза от скверны. Принес прежнего себя в жертву, став монстром во плоти, обуреваемым жаждой кромсания плоти. Отказался от собственных желаний на благо Союза, став инструментом для выстраивания благополучного будущего своей страны. Ревиан был до конца уверен, что ему не хватило бы мужества и сил на такое самоотрешение. Глоддрика же поражало то, как его брат, лишь живописуя словами, заставлял петь сердца сотен людей по всему Союзу. Как он возрождал интерес к прошлому и любовь к отечеству даже в уличных пропойцах, столь далеких от истории Союза. Глоддрик никогда не отличался такой живостью ума, он был специалистом в боевой технике, тактике сражений, перечитав уйму свитков из библиотеки Гилеарда, он был сведущ в истории, проштудировав тысячи страниц сухих хроник, знал и о верованиях жителей Ранкора, осилив Книгу Трех Миров. Но ему никогда не хватило бы ни воображения, ни порыва души к творчеству, чтобы перенести свой внутренний мир на бумагу и сделать его частью среды внешней. Глоддрик сомневался, что его внутренний мир вообще существовал. Так и сидели братья в компании старых друзей, ни в чем не похожие, но с интересом изучающие друг друга.