Проза И. А. Бунина. Философия, поэтика, диалоги

Все эти ранее разрозненные свидетельства, объединенные общим пространством текста-диалога, обретают иное качество, заражаясь пафосом этого общего пространства. Значение их неоспоримо. Так, по-особому звучат в бунинском тексте слова Александры Львовны о последних часах жизни отца: «Я сжала его руку и припала к ней губами, стараясь сдержать рыдания. В этот день отец сказал нам слова, которые заставили нас вспомнить, что жизнь для чего-то послана нам» (9, 27). Эти слова – известный совет умирающего гения помнить о других людях, а не смотреть «только на одного Льва».

Или свидетельства А. Гольденвейзера о физической мощи, о физической крепости Толстого: «Когда мне однажды пришлось спать в его ночной рубашке, то плечи ее спускались мне почти до локтя» (9, 94); «Мы <…> раз попробовали, сидя за столом, опершись на стол локтями и взявшись рука в руку, пригибать к столу руку. <…> Он одолел всех присутствующих» (9, 94).

Но в целом все вспоминающие Толстого склонны растворять резкую индивидуальность и масштаб его личности («инакость» по М. Буберу) в собственном эмоциональном, интеллектуальном и жизненном опыте. В данном случае мы имеем дело, если можно так сказать, с «чистым вживанием», «вчувствованием» наоборот. Такое «вживание наоборот» проявляется, в частности, в эмоциональных репликах и оценках Софьи Андреевны: «Левочку никто не знает, знаю только я – он больной и ненормальный человек» (9, 113); «Если счастливый человек вдруг увидит в жизни, как Левочка, только ужасное, а на хорошее закрыл глаза, то это от нездоровья» (9, 121). Рассказы и комментарии Лопатиной, о которой Бунин прямо говорит как о женщине «замечательной, но очень пристрастной», отмечены той же печатью «судить по себе». Так, она вспоминает, как Толстой «пришел в дикий восторг» от рассказа о непристойном поведении в церкви во время брачной церемонии «одного известного в Москве приват-доцента, сына ученого богослова, священника», и завершает свое повествование характерной репликой: «Для меня это было и есть совершенно несомненным присутствием в нем беса» (9, 84). Она же вспоминает такое суждение своего брата Владимира: «Как это никто не видит, что Толстой переживает и всегда переживал ужасную трагедию, которая заключается прежде всего в том, что в нем сидит сто человек, совсем разных, и нет только одного: того, кто может верить в Бога. В силу своего гения он хочет и должен верить, но органа, которым верят, ему не дано». Сопровождается это высказывание не менее характерным комментарием: «Вы вот смеетесь над такими словами, а это сущая правда» (9, 85).