Проза И. А. Бунина. Философия, поэтика, диалоги

«– Ехал мимо закут. Вспомнил ночи <…> и молодость, и красоту Дуняши, <…> сильное женское тело ее. Где оно?

Тут еще раз оно, это “сильное женское тело”. Но ведь какая глубокая грусть в этом: “Где оно”!.. В том-то и дело, что никому, может быть, во всей всемирной литературе не дано было чувствовать с такой остротой всякую плоть мира прежде всего потому, что никому не дано было в такой мере и другое: такая острота чувства обреченности, тленности всей плоти мира» (9, 110).

Или:

«– Я смотрел и чувствовал, что какая-то непонятная непреодолимая сила притягивает мои глаза к этому безжизненному лицу (курсив автора; далее – большой фрагмент из “Детства”. – Н. П.)

Глава эта есть нечто совершенно удивительное по изображению и внешнего и внутреннего. Сила изобразительности внешнего как будто преобладает… Но из этого внешнего исходит истинный ужас внутреннего» (9, 144).

И еще один пример:

«– Смерть есть перенесение себя из жизни мирской (то есть временной) в жизнь вечную здесь, теперь (курсив автора. – Н. П.), которое я (уже) испытываю.

Что значит “смерть” в этой фразе?.. Это живой и радостный возврат из земного, временного, пространственного в неземное, вечное, беспредельное, в лоно Хозяина и Отца, бытие которого совершенно несомненно» (9, 160).

Кроме собственных ярких и афористичных «объективации» и воспоминаний, автор включает в текст огромный по своей значимости и немалый по объему материал, тщательно собранный и изученный им как добросовестным исследователем и как человеком, остро заинтересованным в предмете и субъекте разговора. Не могут не восхищать внимание и обстоятельность, с которыми Бунин использует в книге многочисленные мемуарные, публицистические, литературно-критические, философские источники. Серьезность отношения к предшественникам и современникам, знавшим Толстого и писавшим о нем, сама по себе показательна, поскольку без нее вряд ли возможен тот уровень знания, который обеспечивает автору свободу в обращении с материалом и выстраивании собственной концепции. Свидетельства и оценки других также введены по принципу перекликающихся «голосов» (правда, нередко комментируемых Буниным), и, на первый взгляд, создается впечатление, что все они участвуют в общем разговоре на равных, выступают в качестве субъектов диалога. Довольно многочисленных персонажей, представленных в бунинском тексте, условно можно разделить на две группы: во-первых, члены семьи, родные, лица, близко знавшие Толстого, а во-вторых, его биографы и исследователи творчества. Автор, безусловно, отдает должное мемуарным свидетельствам, очень, широко их использует, понимая, что именно воспоминания наиболее эффективны для феноменологического проявления «живого» Толстого, Толстого-человека. Он с большим вниманием и доверием, относится, например, к мемуарам Е. М. Лопатиной, ранее нигде не публиковавшимся, ее рассказы занимают несколько страниц, показывая нам Толстого с очень важной для самого автора и читателя – религиозной стороны. Рядом с ее рассказами соседствуют не менее важные воспоминания, реплики, зарисовки детей, Софьи Андреевны, сестры Марии Николаевны, Т. Д. Кузьминской, докторов, А. Б. Гольденвейзера и др.