Прощание с Византией [publisher: SelfPub]

Хрестоматийный пример косвенного династического родства – Андроник I и юный Алексей II Комнины, когда государство во имя «общего блага» согласилось признать дядю царственного юноши полноправным императором. Однако Михаил VIII Палеолог, ставший соправителем юного Иоанна IV Ласкариса, был выдвинут обществом как лицо, наиболее отвечающее по своим личным качествам задачам современности. Он приходился лишь дальним родственником правящей династии Ласкаридов, и при его воцарении доминировали другие мотивы. А Иоанн VI Кантакузен вообще не являлся родственником царя Андроника III Палеолога, но именно он по «праву духовного родства» с покойным василевсом считался вполне легитимным преемником его власти. При условии, конечно, сохранения права на царство юного Иоанна V Палеолога.

По устоявшейся в византийском правосознании парадигме легитимность могла быть дарована только конкретной личности. Никакое обстоятельство не оправдывает вручение этого высшего дара конкретной семье. Мотив совершенно понятен: в силу старых республиканских убеждений, сохранившихся вплоть до последних лет существования Византии, власть обреталась в силу делегирования ее Богом и римским народом. Кроме того, она существует в государстве и для государства.

Семейная преемственность власти от отца к сыну была легко принята на Западе, где семейные владения становятся самостоятельными (или почти самостоятельными) государствами. В Византии, где раздробленность никогда не принимала таких жестких форм, подобный способ преемственности власти не находил широкой поддержки. Византийская империя существовала как бы независимо от императора. И династия, по одному остроумному суждению, никогда не была в Византии чемто бульшим, чем случайным следствием личной судьбы, «родовым продолжением персональной удачи»[697].

Правда, нередко отсутствие четкого закона о престолонаследии создавало многие трудности, и Михаилу VIII, Андронику II, Иоанну V, св. Мануилу II и Иоанну VIII Палеологам пришлось предпринять серьезные усилия, чтобы обеспечить преемственность трона тому лицу, на которого пал их выбор. Однако в подавляющем большинстве случаев столь удивительная практика оказывалась спасительной для Византии.

Семейные связи могли указать на богоизбранного, предназначенного Провидением человека, каковым являлся царь в глазах византийцев. Однако Божественный выбор мог проявиться и подругому, например, посредством того, что сегодня нами квалифицировалось бы как узурпация. Эти две юридически несовместимые точки зрения – законного династического престолонаследия и «провиденциальной узурпации» – в Византийской империи всегда удивительным образом сосуществовали.

Наряду с этим следует учесть другой феномен византийского политического сознания – несоответствие высокой идеи Византийского царя и политической практики, при которой жизнь конкретного василевса подчас не стоила ничего. Царей убивают, казнят, свергают с трона, ослепляют. Это противоречие можно объяснить тем, что, чем выше образ, тем бульшие требования предъявляются к его носителю. А, разочаровавшись, византийцы довольно легко и нередко безжалостно отклоняли «ошибочную» фигуру, надеясь в следующем претенденте найти «настоящего» царя.