Обретение надежды

Сухоруков поддержал его: действительно, похоже, все чисто. Что, не бывало таких случаев? Тысячи… сколько угодно. Басов прав: захватили своевременно, чего ж…

Вересов был согласен с их доводами, но что-то мешало ему. Что? Интуиция? Предчувствие? Но ведь это уже из области знахарства, это не медицина.

— Хорошо, — наконец сказал он, — уговорили. Уговорили, черт вас побери, но если с нею что-нибудь случится…

Она умерла через полгода, в институте, у доктора Басова на руках, и за две недели, пока она умирала, голова у него стала будто солью присыпанная, а какие черные волосы были — как смоль.

Он чувствовал себя убийцей. Авторитетная комиссия, тщательно изучив историю болезни и материалы аутопсии, вины его не нашла: еще не существуют приборы, которые могли бы достоверно зарегистрировать, что после облучения в тканях не уцелела хоть одна, может быть, даже всего одна-единственная раковая клетка, давшая начало новому, бурному злокачественному росту. От суда Якова Ефимовича это избавляло, от угрызений совести — нет. Он написал заявление об увольнении и пошел к директору.

Ему было горько и трудно уходить из института, терять любимую работу, интересных людей, трехкомнатную квартиру со всеми коммунальными удобствами, первую человеческую квартиру, которую кандидат медицинских наук Басов получил в Сосновке на семью из пяти душ за весь свой не такой уж и короткий век. Как-то получилось, что он долго мыкался по земле: окончив Минский медицинский институт, работал в поселке Ягодное на Колыме, в Тайшете, в Чернигове, в Мариуполе, жил в общежитиях, снимал частные углы, а в институте было свое жилье: целый поселок за перелеском, школа для детей и для учительницы-жены, и до Минска рукой подать, — горько и трудно было ему отсюда уходить.