Обретение надежды

— Мамаша, — тоскливо говорил Яков Ефимович, — нэпманы были умирающим классом. Они заживо разлагались. И вы разлагались вместе с ними.

— Да, но зато как! — мечтательно произносила теща. — Что вы понимаете в разложении, вы, эскалуп!

Случалось, что устав от дискуссий, он забирал свои бумаги и уходил в туалет, совмещенный с ванной, предварительно заткнув уши тампонами из ваты. Тампон работал в тишине и спокойствии, пока Розалия Моисеевна, раздосадованная таким невежливым к себе отношением, не выходила в узкий коридорчик. Выставив вперед толстую, как железобетонная колонна, ногу, теща на шесть подъездов и пять этажей одновременно выкладывала доктору Басову все, что она о нем думает. Поскольку мысли ее и характеристики особым разнообразием не отличались, Яков Ефимович, сидя на крышке унитаза, спокойно читал или писал. Время от времени он поднимал голову, мстительно ухмылялся и дергал за цепочку, чем приводил бедную Розалию Моисеевну, говоря языком медицинским, в коллапсическое состояние.

В остальном же была теща женщиной доброй и сердечной, отзывчивой к чужому горю. Хорошо ли, худо, но она вела немудреное хозяйство младшего научного сотрудника, нянчила его детей, варила, стирала, убирала, пришивала пуговицы, что при ее аристократическом воспитании, артистическом прошлом и жестоком радикулите было, надо прямо сказать, делом не легким.

Еще больше, чем тещу, Яков Ефимович боялся директора института. Когда Вересов вызывал его по какой-нибудь надобности к себе, у младшего научного сотрудника потели ладони, а голос шелестел, как изъеденная мышами бумага. Страх этот своими корнями уходил в не такое уж далекое прошлое, когда он был не младшим, а старшим научным сотрудником, как ему и полагалось по возрасту и списку печатных трудов, удостоверявших его научную зрелость и значимость. Во время оно за ту же самую работу, которую он выполнял в институте и теперь, доктор Басов получал не 150 рубликов, а 240 — при его напряженном семейном бюджете разница весьма ощутимая. А все его неприятности произошли из-за стычки с директором, вернее, не стычки, а небольшого разногласия. Ему это разногласие стоило звания, а больной, из-за которой оно произошло, — жизни: даже об ужасах гетто Якову Ефимовичу было легче вспоминать, чем о той его отчаянной глупости.

Он вел женщину, не женщину — девушку двадцати двух лет, балерину, хрупкую и изящную, как фарфоровая статуэтка. У нее был рак молочной железы — маленькая, упругая, как яблоко, грудь с острым коричневым соском — и рак… Будь ты все проклято, откуда только взялось! Единственное счастье — ни одного метастаза, процесс удалось захватить своевременно, и он назначил курс лучевой терапии. Облучение полностью разрушило опухоль, рентгеновские снимки были — как лотерейный билет, выигравший миллион… да что там миллион… Хотя доктор Басов и предвидел это, он чуть не плакал от радости: очень уж ему было жалко свою юную пациентку. А потом пришел профессор и потребовал убрать ей грудь: чисто-то чисто, но теоретическая опасность рецидива есть, а раз есть, давайте не будем рисковать. И тогда Яков Ефимович взвился на дыбы, первый и последний раз в жизни. Он кричал, что такая перестраховка — преступление, что искалечить молодую женщину из теоретической боязни рецидива — варварство и издевательство и он этого не позволит, что балерина никогда не согласится на ампутацию и лично он, первым, посоветует ей не соглашаться. Профессор угрюмо слушал его, смотрел на негатоскопе снимки, листал анализы, курил, потом они все вместе пошли в палату, и девушка мучительно краснела, пока Николай Александрович и Сухоруков осматривали и ощупывали ее; она привыкла к Басову и уже не стеснялась его, а эти руки были новые, чужие, и в глазах ее бился страх, и в глазах Якова Ефимовича бился страх: отрезать легко, а как он потом жить?.. Нет, жить-то она будет, хоть сто лет, как ей замуж выйти, и вообще…