Всадники в грозу. Моя жизнь с Джимом Моррисоном и The Doors

Той весной в колледже я несколько раз менял свой профилирующий предмет. Меня воротило от бизнес-профессий, но я выбрал бизнес-курс, так как считал, что должен это знать, если хочу что-то кушать в будущем. Я не прислушивался к своим истинным чувствам. Я позволял другим влиять на себя. И вскоре принял следующее дурацкое решение.

Мне нравились люди. Мне хотелось людям помогать. Наверное, социология — это то, что мне нужно.

Но ее я тоже возненавидел.

Потом я заявил, что буду учиться на антрополога — благодаря двум профессорам с этого факультета. Фред Катц вел спецкурс музыкальной этнографии и играл на виолончели в джаз-квинтете Чико Хамильтона. Профессор Катц автоматически ставил «отлично» всем, кто ходил на его курс, не требовал зачетов и не проводил экзамена. Но это не единственное, что делало его предмет популярным. Катц был очень интересным человеком. У меня было ощущение, что он объездил весь мир и знает жизнь не по книгам. Он приводил в класс своих друзей-музыкантов, они играли, и каждая лекция превращалась в настоящее музыкальное путешествие. Разумеется, в колледже он не задержался. Администрация убедила его уйти «по собственному желанию» через пару лет после моего выпуска. Слишком хипповый!

Эдмунд Карпентер был более «цивильным» профессором и отличным рассказчиком. К примеру, на лекции о культуре эскимосов он рассказывал, как жил в иглу, и изрядно оживил аудиторию пикантными подробностями насчет того, что вы можете сильно обидеть хозяина-эскимоса, если, придя в гости, откажетесь переспать с его женой.

Я был единственным длинноволосым существом мужского пола в студенческом городке — а весной 65-го носить длинные волосы означало бунт. Среди всех людей старше тридцати, которых я встречал, Карпентер один понимал меня. После прощального занятия он сообщил, что жалеет о том, что семестр окончен, так как ему любопытно, какой длины волосы я собираюсь отрастить. Он знал, что мой хайр был метафорой моего бунта. Как далеко за грань я намерен зайти?

Позже я узнал, что Карпентера тоже «ушли по собственному», как раз накануне того, как колледж взорвался студенческими протестами.

Остальные предметы были не столь увлекательными, и до меня, наконец, дошло, что надо делать ставку на то, что у меня получается лучше всего — играть музыку. Случилось так, что именно в этот момент мне позвонил Рей Манчарек. Он пригласил меня приехать поиграть в дом своих родителей на Манхеттен Бич. Я появился в их особнячке как раз в тот момент, когда они весьма неприятно беседовали с сыном на предмет того, что он живет с японкой. Я сразу вышел и направился в гараж, где была репетиционная «точка». Следом за мной вошел Рей, в пляжных вьетнамках и с маргариткой в кармане рубашки. На сей раз он казался приветливым и дружелюбным. Добродушным. Мне понравились его очки без оправы, они круто смотрелись. Придавали умный вид. Он представил мне двух своих братьев: Рик, гитарист, и Джим, губная гармошка. Бэнд назывался «Рик и Вороны» (Rick and the Ravens).