Всадники в грозу. Моя жизнь с Джимом Моррисоном и The Doors

Мы познакомились еще в хай-скул. Когда я увидел его впервые, у Робби была шапка густых курчавых волос, он как сумасшедший гонял на навороченном родительском Плимуте и платил за бензин по кредитной карточке. Это было малость чересчур для меня, обитателя небогатых пригородов южней железной дороги, тянувшейся вдоль Бульвара Олимпик. Робби сообщил, что его только что выгнали из Менлоу, частной школы на севере Калифорнии, и теперь он собирается поступать в школу при Университете. Сперва я принял его за богатенького пацана с понтами. При всем этом, однако, он вел себя очень сдержанно и скромно. Довольно скоро я понял, что сдержанность Робби проистекает от его чувствительности и доброты, а вовсе не от снобизма. Узнав его получше, я выяснил так же, что за этим закрытым фасадом скрывается масса идей, которые постоянно крутились у него в голове. Пока все остальные слушали топ-40, Робби перелопачивал Пола Баттерфилда, Роберта Джонсона и Димми Рида. Плюс учился играть фламенко на гитаре.

С полгода Робби присаживал меня на Боба Дилана, Jim Kweskin Jug Band и Роберта Джонсона. В ответ я поделился с ним своим новым секретом: кислотой.

Я рассказал, что мы с Грантом уже закидывались. Он не мог дождаться, когда перепадет и ему, после того, как я расписал ему всю крутизну впечатлений.

Вскоре именно Робби стал главным кислотным снабженцем в нашей компании.

В апреле 1965-го мы пошли на пати, и Робби, как обычно, прихватил с собой все, что надо. С ним пришли пара его друзей, Билл и Томми. Я узнал, что Робби на днях повинтили за траву (сам я травы не курил — вопреки тому, что понаписывали обо мне в разных дорсовских био). Робби вел машину, покуривая сигаретку с марихуаной, и его тормознули. Я призадумался, смогу ли дружить с таким безбашенным типом. На вечеринке мы приняли кислоту. Робби дал Томми немного «ускорителя» (метедрин), для гарантии, что у того будет хороший подрыв перед тем, как закинуться кислым. Мне показалось, что зря — Томми и так выглядел достаточно подорванным — но Робби таки уговорил парня принять «аперитивчик». Робби был на год младше меня, но порой прикалывался не по-детски. Садистская настойчивость была его ахиллесовой пятой.

Мы вышли проветриться и вели себя как попало: разговаривали с цветами, по очереди липли к подружке Гранта, безрезультатно, и тут Томми пробило на измену. Выражение счастья на его лице поминутно сменялось гримасой ужаса, он то бубнил: «Я кайфую…», то вопил: «О, нет! Я умираю!» Наконец, его чуть попустило и он притих, но, похоже, после этого случая ему так и не удалось прийти в себя окончательно.