Всадники в грозу. Моя жизнь с Джимом Моррисоном и The Doors

— Ну, ты понимаешь… пустота, бездна.

— Думал, конечно, но я таким не заморачиваюсь, — я робко попробовал рассмеяться, пытаясь разрядить обстановку.

Джим снова углубился в смутный монолог, цитируя поэтов типа Рембó и Блейка.

— Дорога эксцессов ведет во дворец мудрости, — вновь и вновь повторял он, как эхо.

Встреча с Джимом стала смертью моей наивности.

К счастью, музыка была великим уравнивающим фактором для нас обоих. Скажем так, его восхищали мои возможности, как музыканта, а меня — его ум и образованность.

— Что ты имел в виду, когда говорил, на том концерте, что гитарист играет запредельно? — спросил Джим, когда мы, уже ближе к ночи, ехали в Голливуд.

— Он забирался так далеко, насколько возможно, в пределах структуры аккорда. Другими словами, он реально отрывался. Ты хочешь как можно дальше отклониться от темы, чтобы звучать по-настоящему свободно, но не настолько, чтобы выпасть из общей гармонии. Ты можешь немного поплясать на краю. Как Колтрейн или Майлз. У них есть право забираться в дебри, потому что они заплатили все долги, сделали массу прекрасных мейнстримовских записей.

Я был уверен, что он меня понимает. Когда я говорил о музыке Колтрейна как о потоке сознания в виде «звуковых полотен», Джим слушал очень внимательно, по ходу вставляя свои литературные ассоциации.

— Ну да, все верно. Как у Рембó, «разрушение смыслов». Слушай, а поехали в «Trip»? говорят, Аллен Гинзберг должен выступать.

— Хорошо. Знаешь… если джаз и поэзию можно как-то соединить… Я думаю, это мы и есть.