«На лучшей собственной звезде». Вася Ситников, Эдик Лимонов, Немухин, Пуся и другие [litres]

– Пришел я позавчера в «Шоколадницу»[170], причем утром, к самому открытию, и сразу же углядел одну прелестную вещицу, небольшую картину, на которой изображена была святая Тереза с обнаженным бюстом. Ну, прямо тебе «бодиарт»[171], только XVIII века!

«Отложите это для меня, – сразу же прошу продавца, – я должен сходить за деньгами».

Но буквально в ту же минуту знакомый мне до омерзения визгливый голос заявляет: «Что значит «отложите»? Я эту вещь беру и сразу же плачу. А у вас и денег, небось, нет. Нечего тут спекуляцию разводить!»

– «Позвольте, – говорю, – Феликс Евгеньевич, – я эту вещь первый заметил, и вы это хорошо знаете, как, впрочем, и меня самого. Что же касается до моих денег, то не вам их считать, а я за свои слова отвечаю».

– «Ничего и никого я не знаю, и знать не собираюсь, – вопиет он. – Я знаменитый коллекционер, музей для государства создал! А вы кто такой?»

– «А я, – говорю, – художник-авангардист, член трех творческих союзов и коллекционер, кстати, не хуже некоторых».

– «Знаем мы этих коллекционеров-авангардистов, все время из музея что-нибудь да пропадает, – кипятится Вишневский, пуская пузыри и буквально трясясь от злобы.

Тут я ему и говорю: «Как вы думаете, Феликс Евгеньевич, для чего нужны стигматы святой Терезе? Они ей не нужны, но они ей желанны».

– «Вот-вот! – отвечает Вишневский в запальчивости. – Вот и мне, и мне тоже желанно мне это, но ничуть не нужно! Я жаловаться буду! Где у вас директор?»

Выходит директор и, не желая скандала, снимает святую Терезу с продажи.

Вот к чему приводят выхлопы старческой страсти: даже не поймешь, кто кого надул! Бред какой-то. А ведь у Вишневского репутация «достойного человека». Не знаю, не знаю, в чем это достоинство проявлялось. Он за всю жизнь родной жене приличного платья не купил. Про остальное человечество можно забыть, ибо никто, слава Богу, никому ничем не обязан. Но жена, это нечто большее, чем друг, товарищ и даже брат. По крайней мере, так в Библии записано.

Но я же сам свидетелем был, как она, бедняжка, жалобно просила: «Купил бы ты мне, Филя, отрезок на платье ко дню рождения! В магазин такой миленький крепдешин завезли».

А он ей на это отвечает: «Да зачем тебе, друг мой, крепдешин? Ты возьми лучше из сундука венецианского бархату и пошей себе, что хочешь».

И это-то все, что может дать один человек другому взамен того, по чему тоскует душа!

Потому-то каждый только для себя и хорош. Под этим углом зрения надо всяческие проявления индивидуальности и рассматривать. Всякие там «пролы» да «мужепесы» меня не интересуют. Но вот тот же Феликс – другое дело.

С чего это он вдруг, спрашивается, свою коллекцию да государству подарил? Пред-ло-жили подарить – так это следует называть! Филя – индивидуум тонкий, оттого решил, что быть основателем музея, куда почетней, чем выступать в роли ответчика по делу о присвоении «народной собственности». В жизни, как и в собирательстве надо вовремя смекнуть, что к чему и почем, уметь оценить значимость целого по его частям…

Нутовичу, которому надоело слушать мировоззренческие рассуждения «Бруска», стал осторожно переводить разговор на другую тему. Тут я тоже, решил, что настал подходящий момент, и упомянул о своей выставке. Но когда собрался было я у Брусиловского картины попросить, он, сделав вид, что хочет уважить желание хозяина дома, начал бойко плести новую историю.