ГрибоедовПосле того как я был утвержден в докторской степени, а вслед за тем и в профессорском звании, в моей жизни наступил, можно сказать, звездный час. Остались позади приниженное положение «лица еврейской национальности», которое не берут на работу, ущемляют, не дают развернуть свои возможности. Я наконец был востребован в полном смысле этого слова и в университете, в котором я работал, и в стране, в которой я жил.
Два проректора по науке, с которыми я имел дело, сначала Иван Александрович Наумов, потом Александр Николаевич Микитюк, высоко меня ценили, и сегодня, когда их нет в живых, я храню о них благодарную память. Поскольку на нашей кафедре появился первый и на некоторое время единственный доктор наук, была воссоздана аспирантура, и взгляды всех желающих «остепениться» устремились на меня. Я, конечно, не популяризировал свое положение рецензента ВАКа, но кому надо, об этом знали. Сильные мира сего обхаживали меня, чтобы я брал себе в аспирантки их родственниц или тех, в ком они почему-либо были заинтересованы.
После того как в нашем университете был создан Специализированный совет по русской литературе, я стал основным поставщиком защищавшихся в нем диссертаций. На первом заседании Совета защищались две диссертации, и обе – «мои», а потом это повторялось не раз. По моим приглашениям в Харьков приезжали А. Л. Гришунин, Б. Ф. Егоров, Я. С. Билинкис, В. С. Баевский, И. Я. Заславский, М. М. Гиршман, С.Д. Абрамович, З.В. Кирилюк, М. В. Теплинский, А. В. Кеба и другие именитые оппоненты.
Среди учениц
А до открытия нашего Совета мои ученики и ученицы получали степени в Москве, Ленинграде, Свердловске, а также в Симферополе, Херсоне и, конечно, в Киеве. Совет в Институте литературы имени В. Г. Шевченко, которым руководила Нина Евгеньевна Крутикова, был, можно сказать, моим вторым домом. Мне кажется, Нину Евгеньевну любили все, кто ее знал. С тихой гордостью вспоминаю, что и она одаряла меня своим уважением и душевным теплом. Буквально месяца за два до смерти она отправила последнюю из подаренных ею мне книг – монографию «Урбанистическая проблема в художественной прозе Гоголя».
Конечно, я не только пользовался ее услугами, но и стремился отвечать на них. Скольким людям я там прооппонировал, сказать не решусь, но в этом Совете и с моим прямым участием получили докторские степени два самых близких, самых долголетних моих киевских друга – Зинаида Васильевна Кирилюк и Исайя Яковлевич Заславский. Я не только оппонировал сам, но организовывал приезды в Киев людей моего дружеского круга: Андрея Леопольдовича Гришунина из Москвы, Бориса Тимофеевича Удодова из Воронежа, Вано Семеновича Шадури из Тбилиси.
До распада Советского Союза я был так завален приглашениями на оппонирования из всех его концов, что при всей моей любви к такого рода поездкам многим приходилось отказывать. Кроме Москвы и Ленинграда, были еще Томск, Саратов, Ростов, Тбилиси, Ташкент и еще что-то, не поручусь за полноту этого перечня.
Мне кажется, никто не упрекнет меня во лжи, если я скажу, что я многим людям помог на протяжении своей жизни. Когда-то очень давно я по какому-то поводу написал Лихачеву: «Дмитрий Сергеевич, я понимаю, что никогда не смогу сделать для Вас чего-то сопоставимого с тем, что вы сделали для меня, но я обещаю, что ко всем, кто обратится ко мне за помощью, я буду относиться так, как Вы отнеслись ко мне». В меру своих возможностей я это обещание исполнял. Я способен достаточно трезво оценивать свои побуждения, чтобы не называть это альтруизмом. Это скорее такой эгоизм. Я делаю это для себя, для того, чтобы ложиться спать с сознанием, что я сегодня кому-то помог, сделал доброе дело.
