Проза И. А. Бунина. Философия, поэтика, диалоги

Глава 6

Чеховская тема в прозе художника

Проблема «Бунин и Чехов» имеет давнюю традицию изучения. Еще дореволюционные критики настойчиво искали у Бунина чеховские «мотивы». А. Измайлов, например, категорично считал художника «только одним из многих, завороженных, зачарованных, увлеченных Чеховым»[435]. Сам Бунин, любивший Чехова и ценивший его как замечательного мастера, решительно отвергал его влияние, как, впрочем, и влияние кого-либо другого из классиков на свое творчество: «Я, сколько себя помню, никогда никому не подражал»; «…решительно ничего чеховского у меня никогда не было» (см. об этом подробнее: 9; 561, 265).

В советском литературоведении достаточно активно изучался и обсуждался этот вопрос. Одни исследователи прямо ставили прозу Бунина в зависимость от чеховской[436]. Другие, такие как И. Газер, Л. Никулин, А. Волков, В. Гейдеко, В. Лакшин, пытались представить в своих работах более объективную картину взаимодействия двух авторов[437]. Вместе с тем в большинстве исследований преобладал принцип сравнения по тематическому признаку[438].

Одной из заметных статей, выполненной в иной методологии и обозначившей переход к выявлению сущностных закономерностей художественных миров Чехова и Бунина, стала статья Э. Полоцкой, напечатанная в одном из томов «Литературного наследства», посвященного Бунину. Исследовательница справедливо указывала: «Наиболее плодотворным представляется подход к творчеству Бунина и Чехова как к двум объективным эстетическим ценностям, достойным сравнения. Если, идя этим путем, не ограничиваться слишком общими категориями, а попытаться войти в глубь поэтического материала, то, думается, можно добиться больших результатов»[439].

Чехов был одним из первых русских художников, который в своем творчестве реализовал концепцию целостного человека, воплотил идею более высокого типа единства личности с действительностью, выражаемую формулой «человек – это мир человека». Такое видение обусловило углубление «предметного психологизма», активизацию и обновление косвенных приемов изображения внутреннего мира человека. Л. Гинзбург очень точно отметила, что «реализм XIX века не знал еще этого слитного, сплошного течения переплетающихся подробностей внешней реальности и душевных движений персонажа»[440]. Развивая эти идеи, А. Чудаков показал, как в прозе Чехова утверждается «невозможность миновать тот вещный мир, который по праву своего присутствия перед глазами героя, вторгается в его сознание»[441]. Явления внешнего мира воскрешают события внутреннего, которые в свою очередь вновь связываются с внешним, создавая неразмыкаемую цепь. В рассказе «На подводе» художник последовательно воспроизводит динамику внутренних состояний героини, которые связаны с ее непосредственными впечатлениями и реакциями на внешний мир, вплетены в реальность: