Давай встретимся в Глазго. Астроном верен звездам
- Автор: Дмитревский Владимир Иванович
- Год: 1979
- Язык: русский
- Год: Лениздат
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Давай встретимся в Глазго. Астроном верен звездам». Краткое содержание книги:
В. И. Дмитревский — автор большого числа книг, из которых наиболее известна тетралогия о судьбе коммуниста Дмитрия Муромцева: «Ветер в старых липах», «Бей, барабан!», «Давай встретимся в Глазго», «Астроном верен звездам».
Переиздание двух последних книг мы и предлагаем вниманию читателей.
Так оно и было. Через несколько минут вышли из кабинета начальник и человек с забинтованной рукой. Дырка на его левом рукаве уже аккуратно зашита.
— Зоя, отдайте в приказ: Сологуб Константин Акимович назначается с сего числа директором хозрасчетного ансамбля цыган. Уловили? Вот и потрудимся вместе, Константин Акимович, как говорится, на страх врагам. Таким кадром, как вы, гордиться надо.
На Муромцева начальник не обратил никакого внимания. Как на стул. А вот вновь назначенный директор цыганского ансамбля явно обрадовался.
— Вот так встреча! Я ваши колбасу да огурец до смерти не забуду. — И обращаясь к начальнику отдела: — Вместе сюда добирались. Так он нам, беглецам несчастным, все свои продуктовые запасы выложил. Мы, конечно, набросились…
Начальник издал какой-то хрип, словно подавился костью, и, не подарив Муромцева даже взглядом, удалился в свой кабинет. А Сологуб подсел к Дмитрию и стал расспрашивать, как тот устроился, нашел ли уже себе комнату, где работает. Небольшие карие глаза его смотрели на Муромцева дружелюбно и ласково.
Дмитрий, находя, что отдел по делам искусств не самое лучшее место для душевных излияний, коротко сказал, что живет в общежитии гостиницы и вот — сделал маленькую работу для Куйбышевского театра оперетты.
— Так вы, значит, писатель! — удивился и обрадовался Сологуб. — Поставьте и меня, Дмитрий Иванович, в очередь за вашим пером. Войду только в курс и сразу же к вам с заказиком для моих цыганят.
— Ладно. Вам вне очереди, — засмеялся Муромцев, представив жанровое многообразие своих будущих литературных творений. — Рад за вас. Только вот цыгане… Особая всё же специфика.
— Специфика у меня здесь, — хлопнув себя по нагрудному карману, сказал Сологуб. — Я ведь в Гродно начальствовал над красноармейским клубом. С кем только не приходилось иметь дело — и с первоклассными столичными вокалистами, и с циркачами, всякими там иллюзионистами, ну, а с цыганами и тем паче. Они на переезд легки!
Когда же Сологуб отправился на розыски «своего табора», Дмитрий не без зависти подумал: вот и устроился человек. И как просто: пришел, предъявил партбилет, пропитанный собственной кровью, и всё. Не убеждал, не доказывал… Но тотчас же ему стало стыдно своих мыслей. Ведь из настоящего ада вырвался этот Сологуб. Смерть промахнулась всего лишь на несколько сантиметров — по руке ударила. Да и человек он, видно, стоящий. Сравнение, естественно, не в мою пользу.
Вечером он прочел свою интермедию худруку, директору и главному дирижеру оперетты. Им понравилось. Сказали, что уже с завтрашнего дня начнут репетировать. И тут же заплатили деньги. Много больше, нежели рассчитывал Дмитрий. Очень кстати!
Катились жаркие июльские дни. Кэмрад с утра уходил в библиотеку. Говорил, что обнаружил там что-то интересное, связанное с его исследованием творчества Маяковского. «Видно, горбатого могила исправит», — думал Дмитрий. Одержимость Кэмрада была ему по душе. А им всё сильнее овладевала идея написать большую пьесу о войне. Да, она будет называться «Контрудар». Но этот контрудар нанесет фашизму не только наша армия, но и сами немцы. Миллионы честных немцев, вырвавшихся из дикого кошмара, остановившихся на самом краю бездонной пропасти. Уже не батальон имени Тельмана, сражавшийся против фашизма на земле Андалузии и Севильи, а полки, корпуса, целые армии тельмановцев на своей земле — в Пруссии и Саксонии, Баварии и Тюрингии.
Дмитрий часами просиживал на одинокой скамье в парке. На залитой солнцем аллее неподвижно лежали светлые тени толстых стволов и чуть заметно трепетали узорчатые листья. Парк в эти дни был совсем безлюден. Только дети пробегали иной раз по его аллеям, но и они были непривычно молчаливы. Из кусков света и тени возникало лицо человека. Поначалу расплывчатое, меняющееся, как движение теней. Потом отчетливое, повторяющееся в каждом новом видении. Лицо немецкого солдата. И оно было удивительно похоже на лицо Эриха Вайнерта.
…Буш спел песню о красном Веддинге. И в музыке, и в словах, и в голосе певца настойчиво звучал ритм наступления. Колонны, сплоченные, грозные, неудержимые, наступали, наступали… Ротен Веддинг марширт!
Песня оборвалась. Буш обтер лицо платком и потянулся за стаканом с теплым чаем. И тут я увидел бледное лицо Вайнерта и капли пота на его широком лбу. И стиснутые кулаки. Будто не Буш, а он сам пропел нам эту песню о наступлении. Да он и сам пел ее мысленно — в ней звучали его слова, его надежда, его убежденность. И он сказал мне:
— Ренн писал, что тельмановцы поют эту песню, когда идут в атаку на франкистов. Я счастлив, Дмитрий. Она помогает побеждать. — Задумался, а потом сказал еще: — Там, в Испании, ее поют сотни. Но если нацисты посмеют… Тогда ее будут петь миллионы.