Королевский двор Франции в эпоху Возрождения

Таким образом, при дворе Луизы Лотарингской в 1590-е гг. пребывали жены, вдовы или родственники многих из прежних придворных Генриха III. Смерть королевы практически совпала с восстановлением полноценного двора Франции и появлением новой царствующей королевы Марии Медичи (1601), и ее двор исчез. Сюзанна де Ла Порт, мадам де Ришелье, с помощью Генриха IV успешно смогла пристроить своих детей, добившись в том числе сохранения епископства Люсонского (1605) за младшим из них — Жаном-Арманом дю Плесси, вошедшим в историю под именем кардинала де Ришелье.

В отличие от двора Валуа, Луиза Лотарингская отказалась от организации публичных праздников и балов, отчасти в знак вечной скорби по мужу, отчасти в виду стесненности в средствах. А. Мале, ее биограф, так описывает ее будни, в агиографическом ключе: «Поднявшись [утром] со своего ложа, первым делом она возносила молитвы Святой Троице, стоя на коленях по четверти часа, затем около часа продолжалось ее одевание, и во время этой церемонии она беседовала с некоторыми из своих дам, чаще всего о чем-нибудь благочестивом»[1086]. Вообще, о повседневной жизни двора королевы Луизы мало что известно, и исследуя его разрозненные хозяйственные счета и инвентари, Ж. Буше показала, что фактически до 1592 г. королева содержала двор за собственный счет, поскольку ее вдовье довольствие не выплачивалось[1087]. Только после восстановления французского двора и централизации финансовой системы Генрих IV подтвердил ее привилегии вдовствующей королевы, уступив ей доходы с земель, которые получала вдова Карла IX, Елизавета Австрийская, скончавшаяся в 1592 г.[1088] В течение нескольких лет Луиза не переставала требовать от Генриха IV наказания настоящих убийц ее супруга — членов семьи Гизов. Уступая ее настойчивости, в 1594 г. в Манте Генрих IV организовал уникальную церемонию, бесполезную с точки зрения правосудия, но имевшую огромное символическое значение. Эта церемония, с участием короля и самой вдовствующей королевы, получившая название «театра юстиции», представляла собой акт торжественного осуждения убийц (не называя имен, за исключением Жака Клемана) Генриха III. Тем самым король подчеркивал свою прямую преемственность с семьей Валуа и закреплял свою легитимность, а также торжественно, на уровне государственной церемонии, осуждал цареубийство и отдавал дань уважения покойному королю[1089]. Это был серьезный удар по авторитету Лиги, с которой еще продолжалась активная война, а также по позиции папы Сикста V, причислившего Клемана к лику мучеников и помышлявшего о его канонизации[1090].