И солнце взойдет (СИ)

— Тетрада Фалло. Оксигенация чуть больше шестидесяти, — коротко бросил он без предисловий и резко вдел руки в халат. — Пациента уже охладили, так что вскрывай грудину и подключай к кровообращению. У тебя двадцать минут, а дальше нам придется откланяться, потому что противные кардиологи уже скребутся за дверью. Уж очень им хочется распороть сердце бедняги.

Рене бросила растерянный взгляд в мутное окошко, за которым и правда теперь шевелились какие-то фигуры, а потом нахмурилась, расслышав французскую речь. Внеплановая операция, но ничего необычного. На самом деле, в том, что им доверили начать, не было ничего необычного. Все-таки главная учебная больница всего Монреаля считалась едва ли не лучшей. Однако Рене перехватила злобный взгляд Хелен и закусила под маской губу. Ясно. Категоричное упрямство Энтони работать только со своей командой давно стало чем-то обыденным, но теперь все обернулось не просто милой причудой, а грубостью почти на грани жестокости. Ведь, когда Рене закончит свою часть работы, она развернется и выйдет из операционной. А вот все остальные… Взгляд снова упал на лицо осунувшегося доктор Фюрста, а потом на покрасневшие глаза операционной сестры. В душе зашевелилось острое чувство несправедливости и удивления. Тони не мог быть настолько ублюдком, чтобы заставить их отстоять еще три часа после двух суток дежурства! Ведь была же бригада у кардиохирургов, которой можно было воспользоваться. Но в этот момент раздался особо громкий лязг аппарата для искусственного кровообращения, зашуршали заправляемые блоки, и Рене словно что-то толкнуло в спину. Она сделала неохотный шаг вперед, а Энтони, видимо, правильно истолковав ее колебание, резко оборвал любые попытки оспорить решение.

— Тебе надо учиться. И если для этого им придется постоять лишние три часа, значит, так тому и быть. Поэтому: три, шесть, двенадцать! Неважно! Они будут здесь столько, сколько потребуется. Это работа, а не клуб школьниц по интересам. — Он повернулся к доске, видимо, проверяя расчеты вверенного студента, и чуть прищурился. — К столу. Живо.

И Рене ничего не оставалось, как занять положенное место возле распростертого на столе пациента.

На самом деле, в манипуляции не было ничего сложного. За полгода работы в общей хирургии Рене сталкивалась с гораздо более трудными и тонкими операциями, которые по точности могли поспорить с ее любимыми опухолями шишковидного тела. Теми случаями, что выпадают раз за всю жизнь, но становятся либо венцом, либо концом карьеры нейрохирурга. Рене видела такие операции дважды и один раз ассистировала Чарльзу Хэмилтону. Так что, казалось бы, ну что может быть сверхъестественного в простых швах на восходящей аорте, как и во вскрытии проклятой грудины. Да только вот на предварительно охлажденной коже у Рене отчего-то мгновенно онемели теплые пальцы, а предложенный Хелен скальпель показался невероятно тяжелым. Он тянул к земле и не давал держать руки на положенной высоте, вынуждая напрягать плечи. А потом Рене словно парализовало. Она двигалась рвано, едва ли не грубо, когда молча резала слой за слоем. В командах не было смысла. Здесь все знали свою работу, а потому внимательно следили за каждым жестом, чтобы не пропустить нужный момент. И, возможно, Рене просто устала, когда инструмент в руках дрогнул, надрез стал чуть больше положенного и чуть не повредил соседние ткани.

— Внимательнее!

Резкий окрик будто дернул за руки, и момент, когда пальцы сомкнулись на стернотоме[83], в глаза ударила первая вспышка. Веки на секунду закрылись, а затем Рене будто нырнула в другую реальность. Исчезли люди, стих шум вентиляции и ровные писки аппаратуры, — пропало все, словно скомкавшись. Осталось только жужжание пилы и собственное хаотичное дыхание, что с грохотом взрывалось в ушах. Мир надломился. Он щелкнул кадром, затем через секунду другим. И с треском лопнувшего под острым лезвием тела грудины в лицо полетели осколки вместе с брызгами крови, дробью застучав о защитный экран. Но Рене не видела этого. Господи, перед ней была совсем иная картина — другое такое же мертвенно холодное тело, другой зал и другое операционное поле. И пила не дрогнула, когда рядом с третьим ребром, Рене вдруг увидела знакомый треугольник из родинок. Она уже это делала, верно? Вскрывала от пупка до гортани, чтобы… А потом реальность снова вспыхнула бестеневой лампой, и в уши ворвался разъяренный крик:

— Хватит. Я сказал хва… Какого ты творишь! От стола! Пошла вон от стола!

Кто-то резко выдернул из пальцев рукоять стернотома, перед ничего невидящим взглядом показались злые глаза Энтони, а в следующий миг Рене оттолкнули. Лишь чудом она не налетела на стол с инструментами и стойку с наркозным аппаратом, споткнувшись о пустое кресло анестезиолога. Фюрст был сейчас где-то рядом с пациентом и нервно пищавшими мониторами. Так что перемазанными в крови перчатками Рене схватилась за светло-серую стойку аппарата для кровообращения, оттолкнулась и в два шага добралась до пустого кусочка стены между двумя шкафами с одноразовыми инструментами. Рене не понимала, что творилось вокруг. Перед глазами по-прежнему стояли дурацкие родинки, хотя ни тела, ни даже стола рядом не было. Она попыталась сморгнуть, а потом инстинктивно потянулась протереть глаза, но грязной рукой наткнулась на защитный экран, и реальность окрасилась розовыми полосами. Рене недоуменно уставилась на собственные руки и только тогда начала медленно понимать, что же произошло.