В кругах литературоведов. Мемуарные очерки
- Автор: Фризман Леонид Генрихович
- Год: 2017
- Язык: русский
- Год: Нестор-История
- ISBN: 978-5-4469-1248-3
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «В кругах литературоведов. Мемуарные очерки». Краткое содержание книги:
Комментируя седьмую строфу первой главы: “Бранил Гомера, Феокрита…”, В. В. Набоков задавался вопросом: “Что у Гомера и Феокрита вызвало недовольство Онегина? Мы можем предположить, что Феокрита он бранил как слишком «сладкого», а Гомера – как «чрезмерного»”. Предположить можно все, что угодно, ибо мы обречены здесь остаться на уровне догадок. Если же говорить об отношении к Гомеру и Феокриту не Онегина, а Пушкина, то наиболее красноречиво само сопоставление этих двух имен. Гомер – один из кумиров Пушкина, предмет его неизменного восхищения. Его имя упоминается им десятки раз, и отношение к нему фокусируется в самом “Евгении Онегине”: “Как ты, божественный Омир, Ты, тридцати веков кумир!”
Совсем иное дело – Феокрит. Он интересовал Пушкина мало, упоминался им лишь несколько раз, а в письмах единожды – в черновике письма к Вяземскому, причем, насколько можно судить по контексту, он ставит в вину Андре Шенье его подражание Феокриту, а восклицание: “Кто на снегах возрастил Феокритовы нежные розы?” – выражает восхищение не столько греческим поэтом, сколько Дельвигом, сумевшим возрастить в суровой России столь не привычные к ней греческие цветы. И то, что Пушкин был знаком с Феокритом по плохим французским переводам, и то, что его подражатели в XVIII веке культивировали далекую от действительности, чувствительно-слащавую буколическую поэзию, не могло увеличить симпатии Пушкина к греческому лирику»[107].
И вот ответ Гаспарова:
Дорогой Леонид Генрихович, мне хочется заступиться за Овидия: Вы несправедливо вслед за Лотманом называете «Науку любви» «непристойной». Вы ведь ее читали и знаете – по ней можно было научиться «разуверять, заставить верить» и т. д., по безукоризненному пушкинскому раскрытию, но не более того. Пушкин говорит: «Это у Онегина была не любовь, а игра в любовь». Снижение само собой разумеющееся, но не такое уж резкое. Упоминание Федра однозначно: Федр – очень простой автор. Это первый поэт, которого читают начинающие учиться латыни; не понять Федра – значит совсем не знать латыни, т. е. тогда из «Энеиды» Онегин не знал бы и двух строк; за эту натяжку вариант и был отброшен. Ливий и Тацит – другое дело, их Онегин (как и Пушкин) читал только по изданиям с паралл. французским переводом. Пренебрежение Пушкина к Феокриту у Вас, может быть, преувеличено – как и преклонение перед Гомером: «Омир-кумир» в «Онегине» стоит в слишком явном ироническом контексте. Наверное, самое большее, что можно сказать о строчке «Бранил Гомера, Феокрита», – это «бравировал равнодушием к кумирам и классицистических дедов, и сентименталистских отцов, а вместо этого держался последней моды самой высоколобой молодежи с ее Адамом Смитом»: видно, как Пушкин ощупью ищет подходящий ему уровень поверхностности Онегина. Насчет Ювенала я согласен с Вами и Лотманом; знаете ли Вы перевод Ю. Тувима, где Онегин чуть серьезнее: «Porowniac Plauta z Juvenalem, Dokonczyc list klasycznym vale’m…»? Спасибо Вам за Вашу статью – Вы даже не написали, из какого сборника этот ксерокс. Простите за промедление с ответом – я только в Новый год вернулся из командировки, где писал совместный с О. Роненом комментарий к Мандельштаму. Боюсь, что больше меня врачи уже не выпустят. Доброго Вам здоровья, сил и времени в Новом Году!
Неизменно любящий Вас М. Г.
После всего сказанного, надеюсь, должно быть понятно, почему, получив от моего «обманчивого коллеги» письмо, в котором он советовался со мной относительно своего замысла «начать новую науку», я испытал восхищение, но не удивление. Это письмо представляет собой, по моему убеждению, документ настолько значительный, что ему не следует оставаться лишь достоянием моего архива.
Вот это письмо.
4 ноября 2002 г.
Дорогой Леонид Генрихович, посылаю Вам эти три страницы как главному человеку по русской элегии – с чувством вины и тревоги. Сочинились они не совсем ожиданно для меня. Когда-то я стал упражняться в сокращенных, конспективных переводах лирики – главным образом на материале французских символистов, отбрасывая то, что мне казалось риторическими длиннотами и балластом. Мне хотелось сделать то же, что Пушкин делал, переводя Вильсона и сокращая на ходу его чумную сцену почти в два раза. Это было напечатано в книжке «Записи и выписки» 2000 года – мне кажется, я ее Вам послал. Там же были вставлены в статью, с извинением перед русской поэзией, сделанные таким же образом три конспективных переложения верлибром из Лермонтова, Баратынского и Гнедича. Сейчас одно ленинградское издательство попросило меня собрать книжку «Экспериментальные переводы». Для нее я сделал еще семь таких переложений: получившийся десяток составил там раздел с предисловием. Его-то я Вам и посылаю. Помогите мне понять, как воспринимается и может быть названо то, что я сделал: «переложение»? «стилизация»? «по мотивам»? Или это уже не имеет никакого отношения к оригиналам? Когда я гляжу на получившееся, то мне душевно очень нехорошо – Вы меня поймете: собственно, этим я признаюсь, что в элегиях пушкинского времени я активно воспринимаю только четверть текста, а остальное для меня балласт, для восприятия которого я должен произвести, хотя бы в голове, некоторую научную работу. Головой я это понимал и раньше и писал об этом не раз, но тут почувствовал это более внутренне, и это было очень неприятно. Я подумал: собственно, то, что я сделал, это демонстрация модного понятия – читательского сотворчества. На меня эта демонстрация произвела более удручающее впечатление даже, чем я думал раньше. Вы работаете с элегиями всю жизнь. Вы прошли все ступени восприятия их и умом, и сердцем – если в Вашем опыте есть что-то подобное моему самопроверяемому отношению к ним, скажите мне, пожалуйста.
107
Крымский пушкинский научный сборник. Вып. 1 (10). Симферополь, 2001. С. 65-73.