В кругах литературоведов. Мемуарные очерки
- Автор: Фризман Леонид Генрихович
- Год: 2017
- Язык: русский
- Год: Нестор-История
- ISBN: 978-5-4469-1248-3
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «В кругах литературоведов. Мемуарные очерки». Краткое содержание книги:
«Читал охотно Апулея,
А Цицерона не читал.
Мысль, заложенная в это противопоставление, не вызывает сомнений: читал развлекательную литературу, предпочитая ее серьезным авторам, причем данные имена были не обязательными и могли заменяться другими. В беловых и черновых автографах обнаруживаются такие редакции:
Среди других опробованных Пушкиным вариантов: “Бранил Вергилья, Феокрита”, “Бранил Биона, Феокрита”, “Бранил Тибулла, Феокрита”, “Не мог он Тацита <понять>”, “Не мог он Ливия <понять>”, “Не мог он Федра понимать”. Наличие в этих перечнях Вергилия, Биона, Тибулла, Феокрита естественно: никого из названных литераторов Пушкин особенно не жаловал. Но то, что в одном ряду с Тацитом и Ливием фигурирует Федр, представляет значительный интерес. Дело в том, что это едва ли не единственное пушкинское упоминание имени латинского баснописца. Мы знаем, что в библиотеке Пушкина был сборник басен Федра в русских переводах, но об отношении к нему поэта ничего не известно.
Легкость, с которой менялись имена разных литераторов, показывает, что их индивидуальность была Пушкину безразлична. Они служили указанием на принадлежность к известному типу литературы. С другой стороны, как полагал Д. П. Якубович, это и одна из черт образа Онегина: амплитуда называемых имен характерна как уровень, о котором свободно болтает любой денди, но и только.
Некоторые упоминания античных деятелей в романе побуждают задаться вопросом: чье отношение в них выражено – пушкинское или онегинское. Таковы, например, стихи о “науке страсти нежной, / Которую воспел Назон…”. Ю. М. Лотман считал, что упоминание непристойной дидактической поэмы Овидия “Наука любви» «резко снижает характер любовных увлечений Онегина”. Аналогичной точки зрения придерживался Ю. П. Суздальский. “В лицейской лирике, – писал он, – имя Овидия было символом легкой эротической поэзии… Поэтому, рисуя светскую жизнь Онегина, Пушкин употребляет имя Назона в том же символическом его значении”. Но элегическая тональность двух следующих стихов: “За что страдальцем кончил он / Свой век блестящий и мятежный” – иного происхождения. В нем характерные для Пушкина периода южной ссылки сопереживание судьбы Овидия, параллели между его участью и своей собственной. В декабре 1821 года было написано центральное произведение Овидиева цикла – послание “К Овидию”, – а менее чем через полтора года началась работа над “Евгением Онегиным”.
Вопрос о соотношении онегинского и пушкинского возникает и в связи с упоминанием Ювенала. По мнению Ю. М. Лотмана, “соединение имени Ювенала с небрежным «потолковать» и общий контекст рассуждения о слабом знании Онегиным латыни придают онегинским разговорам о Ювенале ироническую окраску, отделяя от аналогичных бесед декабристов”. К кому же относится пушкинская ирония: к Ювеналу или к Онегину? С 1816 года, когда в одном из первых дошедших до нас писем поэта он упомянул “гневную музу Ювенала”, до 1836-го, когда он писал о “Ювенальном негодовании” в одной из своих последних статей, его отношение к римскому сатирику было неизменно уважительным. Знаменитые строки “Не нужно мне гремящей лиры, / Вручи мне Ювеналов бич!” появились примерно тогда же, когда началась работа над “Евгением Онегиным”.
Н.Л. Бродский вообще не усматривал в этих словах иронии. «Потолковать о Ювенале, – писал он, – значило коснуться общественных язв, политического режима, беседовать о «гнете власти роковой», о «тиране», о «холопах венчанного солдата» и пр. Разумеется, Онегин мог толковать на подобные темы только в каком-либо кружке идейных друзей… Равнодушный к формальным элементам искусства, глухой к спорам о «звуках», Онегин предпочитал беседы на другие темы, он вступал в горячие «мужественные» споры
Пушкин изъял из окончательного текста эти стихи, но тот факт, что в вариантах к V строфе Онегин был представлен с подобного рода интересами – надо считать показательным”.
На наш взгляд, Н. Л. Бродский впадает здесь в противоположную крайность, удаляясь от истины в еще большей степени, чем Ю. М. Лотман. Если факт, что эти темы входили в круг интересов Онегина, показателен, то разве не показательно, что приведенная строфа оказалась исключена из окончательного текста? Хотя перечень этих писателей действительно “почти полностью входил в программу чтения либеральных молодых людей 1819-1820 годов”, имен, не приемлемых для цензуры, среди них нет, и вероятно предположить, что Пушкин в итоге пришел к выводу, что участие в этих “мужественных” спорах не соответствует облику молодого Онегина. В глаголе “потолковать” присутствует несомненный пренебрежительный оттенок, и все говорит о том, что адресован он не Ювеналу, а Онегину. Герой романа поверхностно знаком с римским сатириком, не намного лучше, чем с “Энеидой”, из которой помнил два стиха, и на большее, чем “потолковать” о нем, не способен.