Смерть притаилась в зарослях. Очерки экзотических охот

Скотт медлил подойти к зверю и распростертому человеку. Когда услышал чертыхания, понял, что Орлиное Перо жив. С помощью Скотта он наконец выкарабкался из-под пумы и, обняв спасителя за плечи, попросил закурить. Улыбнулся, хотя разодранные лосевые штаны обнажили кровавую рану на колене. Скотт, еще не вполне понимая происшедшее, молча вытащил из заднего кармана плоскую фляжку. «Хлебни!» — только и выдохнул он. Индеец распрямился и, запрокинув голову, сделал добрый глоток. Потом рассмеялся. Рукой с фляжкой ткнул Скотта в грудь: «Выпей и ты за успех охоты, тигреро». Только теперь до Скотта дошел смысл слов индейца. Он взял фляжку, глянул в лицо Орлиному Перу, не шутит ли тот, и расхохотался. Да, он отныне тигреро…

Тигре, пантера, кугуар. Под этими названиями пума не раз была героем многих книг, рассказов американских писателей. Ее благородный таинственный вид не могли обойти стороной не только писатели-натуралисты. Часто именно она становилась персонажем мистических и фантастических повествований.

А легенды о постоянном посещении ею отдаленных охотничьих жилищ в поисках поживы не однажды обыгрывались в литературе. Вспомним хотя бы рассказ Амброза Бирса «Глаза пантеры». Там в одном из эпизодов пантера ночью обходит хижину охотника, который ушел тропить оленей, оставив дома жену и маленького ребенка. Пантера постоянно ходит вокруг дома и заглядывает в окно. Женщина в страхе за ребенка боится сделать шаг. Дрова кончились, потух огонь. И вот возвращается охотник. Впрочем, предоставим слово автору: «Подойдя к хижине поздно вечером с оленем на спине, Чарлз Марлоу толкнул дверь. Она не подалась. Он постучал — ответа не последовало. Он сбросил на землю оленя и пошел к окну. Когда он огибал угол дома, ему почудился звук осторожных шагов и шорох в лесной поросли, но даже для его опытного уха звук был слишком слаб, чтобы быть вероятным. Подойдя к окну и найдя его, к своему удивлению, открытым, он перекинул ногу через подоконник и влез в комнату. Мрак и тишина. Он ощупью дошел до очага, чиркнул спичкой и зажег свечу. Потом огляделся. Скорчившись на полу, у самой стены сидела его жена, прижимая к груди ребенка. Когда он бросился к ней, она поднялась и разразилась хохотом, громким, протяжным, безжизненным, лишенным смысла, — хохотом, похожим на лязг цепей. Едва соображая, что делает, он протянул руки. Она положила на них ребенка. Он был мертв — задохнулся насмерть в материнских объятиях».