Испорти меня [ЛП]

— Сломался компьютер? — спрашивает Бен, и когда я поднимаю взгляд, вижу, что у него едва заметная ухмылка. У меня переворачивается желудок, словно при езде в парке аттракционов. Это не сработает. Он не может оставаться здесь надолго, давая мне надежду, где ее нет.

— Все в порядке. В любом случае, извини, что разочаровала тебя, но единственное место, где нужны волонтеры, это тут, внизу, в детском отделении. Я не думаю, что ты готов к этому. Детские разговоры, кричащие малыши, испорченные штаны... — Я морщу нос, чтоб он понял.

Бен смотрит вдаль, словно обдумывая все возможности, которые я только что ему описала. Я не вижу отвращения на его лице, как предполагала.

— Реально... всегда много какашек. — говорю я, стараясь по какой-то безумной причине убедить его уйти. Наверное, потому что в этот самый момент я плохо себя контролирую. И знаю, что выставляю себя полной дурой, но никак не могу остановиться. Я хочу, чтобы Бен сделал шаг назад. Или еще лучше, хочу, чтобы он сделал десять шагов назад. Я смирилась с тем фактом, что снова его не увижу. Я считаю, что это будет к лучшему. К чему еще может привести общение с Беном Розенбергом, кроме невзаимных чувств и адской боли?

Потом я понимаю, что у меня есть еще одна веская причина, почему он не может быть волонтером.

— Кроме того, я должна держаться подальше от тебя. Очевидно же, что из-за неприятностей. Правда, Бен?

— Что?

— Неприятности?

Он выглядит, словно я сбила его с толку, хотя, наверное, так и есть.

Я поднимаю со своего стола книги и иду назад к стопкам. Если он хочет продолжить разговор, то вынужден пойти за мной.

— Почему ты так думаешь?

Я смотрю на Бена через плечо. Могу поклясться, он смотрел на мою задницу, но я не уверена.

— Мой папа предупреждал меня по поводу тебя. Он сказал, что ты и твоя семья думаете, что все в Клифтон Коуве принадлежит вам, даже люди.

— Похоже, твой папа плохо меня знает. — Его слова пропитаны раздражением.

Теперь я чувствую себя ужасно из-за того, что ранила его чувства своими словами, когда на самом деле, возможно, он полная противоположность. Между нами высокая стена. Такое чувство, что здесь нет ни души. Я прижимаю к груди книги и перевожу на него взгляд. Бен хмуро смотрит на меня, и его рот сжат в резкую линию.

— Я не хотела тебя обидеть. Извини, если сделала это.

Он не отвечает.

У меня учащается сердцебиение, и я не хочу быть с ним один на один. Здесь десяток детей — неужели так трудно одному из них прибежать к нам и убрать это растущее напряжение между нами? Возможно, стоит принести одни испорченные штаны, о которых я его предупреждала?