Дарвиновская революция

С прежней нелинейной прогрессией было покончено[44]. На ее место пришла разветвляющаяся специализация, все более и более возрастающая по мере того, как организмы занимали все новые ниши. Теперь стало понятно, что палеонтологическая летопись, с чего бы ее ни начать, могла включать в себя подобную трактовку, которая, в свою очередь, могла бы быть принята как доказательство эволюции. Однако еще оставалось место для дебатов о причинах: Гексли продолжал отдавать предпочтение скачкообразному развитию, дополнив его естественным отбором, а многие палеонтологи XIX века, особенно в Северной Америке, оставались на ламаркистских позициях. Но все более становилось понятно, что эволюционизм прекрасно вписывается в палеонтологическую летопись и что теория Дарвина не только состыкуется с этой летописью, но и требует нового прогрессионизма и даже предсказывает его. Теперь любой, кто признает действенность естественного отбора, может обращаться к летописи с еще большим доверием. И горьким примечанием к истории интерпретации палеонтологической летописи служит тот факт, что Фон Бэр, человек, чья эмбриология сыграла столь значимую роль в победе эволюционизма, не только остался противником последнего, но и отвергал любое палеонтологическое истолкование его эмбриологии. До конца дней своих он продолжал утверждать, что древние ископаемые формы так же далеки от нынешних зародышей, как далеки от них и нынешние формы взрослых особей (Фон Бэр, 1873).

Еще один антиэволюционный довод, опиравшийся на палеонтологическую летопись, касается сложного устройства самых ранних из известных нам ископаемых. Мы уже видели, с какой изобретательностью Дарвин пытался обойти эту проблему. В 1860-х годах дарвинисты – в частности Дарвин и Гексли – полагали, что недавно найденное окаменелое ископаемое решительно свидетельствует в пользу эволюции, так же как и в пользу прогрессии с ее пробелами. Этим ископаемым стал Eozoon canadense – «предшественник человека из Канады» (O’Брайан, 1970). Этот организм, который геологи Дж. Уильям Доусон, директор университета Макгилла, и У. Б. Карпентер, ведущий специалист по раковинным одноклеточным организмам, определили как фораминиферу, был найден в Канаде среди древних скал, и эта находка одним махом сделала летопись вдвое старше, чем она была. Дарвинисты ухватились за нее как за доказательство древнего возраста Земли, тем самым создавая временное пространство, в течение которого недавно найденные ранние простейшие формы жизни могли эволюционировать в сложные формы, считавшиеся до этого самыми ранними. С помощью Eozoon canadense проблема внезапного появления сложных форм жизни устранялась сама собой.

К сожалению, замок дарвинистов был возведен на метаморфическом песке. После острого, желчного диспута – увы, но желчность и сарказм начали становиться нормой в научных спорах того времени – было установлено, что эозоон (Eozoon) – образование неорганического происхождения: оказывается, так называемые фораминиферы есть не что иное, как неорганические структуры метаморфизованных скал. То, что дарвинисты считали докембрийскими организмами, ускользнуло из их рук. Но они были не единственными проигравшими. В числе проигравших оказались также Карпентер и Доусон, два страстных сторонника эозоона. Но если Карпентер был одним из первых и самых преданных эволюционистов, то Доусон, наоборот, был яростным антиэволюционистом. Оскорбленный в лучших чувствах тем, что Дарвин пропел осанну эозоону как доказательству эволюции, Доусон решительно возразил ему, заявив, что эозоон если и свидетельствует о чем-либо, то лишь о широчайшем из всех пробеле в палеонтологической летописи – парадигме антиэволюционных доказательств! Так что бесславная кончина этого возникшего на заре мира предка животных не принесла утешения ни эволюционистам, ни их противникам.

Впрочем, здесь идет речь больше о геологии, чем о палеонтологии, да и сам Дарвин ждал большего именно от геологии, чем от палеонтологической летописи, пусть даже самой благоприятной. Ему требовалось доказательство, что Земля имеет весьма почтенный возраст, вполне достаточный, чтобы мог произойти медленный, постепенный процесс естественного отбора. И здесь, вероятно, больше, чем где бы то ни было еще, теории и расчеты Дарвина прошли самую строжайшую проверку (Берчфилд, 1974, 1975). И первой была проверка абсолютного возраста Земли, вычисленного Дарвином на основе денудации вельдской формации. Исходя из простого – «ужасно наивного», как окрестили его критики – исчисления, Дарвин заключил, что денудация, должно быть, произошла примерно три миллиона лет тому назад. Это заключение вскоре оказалось под огнем критики. Филлипс, например, взяв за основу приведенные Дарвином цифры, вычислил, что река вроде Ганга, чье действие несоизмеримо с действием моря (а именно его рассматривал Дарвин) и гораздо медленнее, могла бы сделать то же самое за 1,3 миллиона лет. Назвав вычисления Дарвина «осквернением арифметики», Филлипс (1860) вскоре представил собственные расчеты абсолютного возраста Земли и пришел к выводу, что с начала кембрийского периода прошло только 95 миллионов лет – срок гораздо меньше того, который полагал необходимым Дарвин.