Савва Сторожевский

«Тарковский был очень неоднозначен. К сожалению, мы с ним мало встречались, хотя и учились в одной школе. Он шёл очень сложным и трудным путём. У него были увлечения разными восточными доктринами, и я видел в этом только одно: что этот творческий, мечущийся человек не мог найти истинно христианский источник. Вместо этого он читал разные теософские книги. Ведь мы выросли в сталинское время, жили, учились в школе. А что нам вбивали тогда в голову? Книги о религии мы могли доставать только из-под полы. Я читал церковные книжки из-под полы, а он доставал теософские, и что попадало, тем и питались. Но, как мне говорили, с ним впоследствии произошли определённые трансформации в сторону христианства, поэтому он завещал похоронить себя по-христиански.

Что касается его фильмов, то его “Жертвоприношение” я не понял. Мне показалось, что он что-то искал, но не нашёл. А “Андрей Рублёв” — это фильм, в котором он приблизился, ещё не понимая, но уже чувствуя, к очень важным христианским истинам...

Когда мы говорим об ужасах нашего времени, мы часто забываем о том, что окружало создателя “Троицы”, звенигородского “Спаса” и других икон. А окружало именно то, что показано в этом фильме. Да, жизнь бывает горькой и страшной, но “свет во тьме светит”»...

Фильм «Андрей Рублёв» заканчивается ликами, написанными самим Андреем Рублёвым. Образ «Спаса Звенигородского», которого иногда называют и «Русским Спасом», созданный великим иконописцем и вдохновлённый пригласившим его в Звенигород старцем Саввой Сторожевским, Тарковский поставит завершающим — «цветным» — кадром полностью «черно-белого» фильма «Страсти по Андрею» (это в советском кинопрокате он станет «Андреем Рублёвым»), При съёмках картины на столе Тарковского будет лежать книга о святом Франциске Ассизском — известном аскете, проповеднике бедности. И если академик Д. С. Лихачёв написал свою известную работу «Сергий Радонежский и Франциск Ассизский», пытаясь сопоставить жизнь двух подвижников, связанных с понятием «Возрождение», то Тарковский по-своему решил проследить возможные пересечения путей аскетизма западного монаха и творчества русского инока. Задача была явно неудобоваримой, и разрешение её не стоит считать чем-то сопоставимым с появлением вариантов раскрытия, скажем, теоремы Ферма.