Опустошение Баала [Warhammer 40000]

— Поистине настало время, — сказал Данте.

Он отсалютовал статуе генетического отца и поклонился так низко, насколько позволяла броня. Часовня Исхода принадлежала ему по праву, как магистру ордена, и была его убежищем для молитвы и размышлений. Он не рассчитывал вновь войти сюда.

Ступени, ведущие из часовни в базилику Сангвинарум, звенели от голосов космодесантников, поющих Морипатрис, смертный гимн Крови, и последние защитники Баала стояли на коленях, склонив головы над оружием, в последний раз посвящая жизни службе примарху и Императору.

Данте вышел из скрытой ширмой двери и двинулся по центральному проходу между скамьями в базилике. Все воины теперь облачились в черное. У них не осталось краски, и потому космодесантники вытемнили броню, как могли, втирая в керамитовые пластины кровь и сажу. Цвета отдельных орденов скрылись — в знак траура по кровной линии, которой скоро предстояло оборваться.

Собор был наполовину разрушен. Вычурные окна превратились в груды стекла и камня. Крыша частично обвалилась. Кислотные ожоги пятнали пол там, где ксеносским тварям удалось пробраться внутрь, прежде чем их убили. Повсюду стоял сильный запах гари.

Данте занял место за кафедрой базилики в последний раз. Капелланы и Сангвинарные жрецы из всех орденов выстроились перед ним и повернулись лицом к собравшемуся воинству — лишь горстка, меньше, чем оставалось их у одних Кровавых Ангелов до пришествия Левиафана. Корбуло еще жил, как и Ордамаил. Многие их соратники погибли. Вместе они представляли четверть Совета Крови и Кости.

Данте присоединил голос к пению смертного гимна. Число собравшихся казалось обманчиво большим: две тысячи, вдвое больше полного ордена, но это лишь малая часть Ангельского Воинства.

«Поражение нанесло смертельный удар потомкам Сангвиния, и они никогда не оправятся от него», — подумал Данте.

Слезы текли по его щекам. В его правление наследие примарха будет уничтожено.

Данте отринул скорбь, когда Морипатрис достиг печального финала. Насесты киберконструктов, обитающих в соборе, сейчас опустели. Не осталось автохористов, чтобы дополнить глубокие басы космодесантников верхними регистрами. При звуках песни, исходящей из столь многих сверхчеловеческих уст и лишенной всяких украшений, душа Данте немного воспряла. Здесь царила чистота. Если смешанные молитвы киборгов, Адептус Астартес и рабов символизировали кровь Сангвиния, слившуюся с кровью смертных людей, то теперь очищенный гимн достиг полной силы.

Когда последние отголоски затихли в сводах собора и Данте заговорил, его голос был силен и чист, свободен от сомнений и отчаяния. Все, кто слышал его, чувствовал, как откликается их кровь.