Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

XI. Павликово время

От повести этой, на чужбине рассказанной, не жди, читатель, и не требуй того, чего в ней нет. Не говори, что великая стройка социализма здесь не отражена, трубы индустриализации не дымят, проекция в будущее не сделана, роль партии не выражена, плавности и обстоятельности мало, да и само слово не такое уж художественное, да и образы не дописаны, да и дух явлений до конца не раскрыт.

Что на это сказать?

Всё, в том числе и социализм, строить можно, но всё, социализм в том числе, нужно строить по свободному выбору людей. В противном случае, когда не человек ведет стройку, а стройка человека, не возвеличивает она его, а в низь сбрасывает. Аэропланы самые быстрые и лучшие можно построить, миры небесные открыть, заводов и фабрик несметное число возвести, а при всем том человек в низи будет обретаться и собственную беду на горбу нести. Можно и нужно рассказывать о стройке и о том, как стали мерить людское счастье числом дымных заводских труб. О многом можно и нужно рассказывать, да повесть наша не обо всем, а о самом трудном — о человеке и жестоком времени, которое он творит и, творя, себя самого приносит ему в жертву. О человеке без прилагательных наша повесть.

Так поняв задачу, не грешно и покаяться. Искание правды волновало. Муки, в которых творится жизнь, мысль бередили. Ответ на вопрос, есть ли связь между человеческим горем и покорностью, молчанием человека нужно было найти. Пророчества на будущее, которыми оправдывают зло сущее, во лжи своей представали. А тревоги о закругленности сюжета, причесанности слова, пополочном распределении характеров не было и нет — то ли по осознанному недостатку таланта, то ли еще и из страха оторваться от простой — колючей, шершавой, опаляющей — правды жизни и погрузиться в мир худосочной литературщины, которая «обтачивает» правду, придавая ей вид обтекаемого обмылка…

А теперь — к повести.

Когда дальневосточный экспресс, через много дней проведенных в пути, подходил к московскому вокзалу, Марк через окно сразу заприметил тетку Веру. Стояла она на перроне, опиралась на палку, держала руку козырьком у глаз, словно все три года разлуки простояла тут, сына поджидаючи.

Спасибо Корнею и его умению устраивать дела — квартира уже ждала Марка. В перенаселенной Москве и по всем перенаселенным городам одной из первейших мук людских является теснота, бесквартирность. Сколько людям горя та проклятая жилищная нужда прибавляет, и сказать нельзя! Семьи распадаются по той ненавистной нужде, теснота зло меж людей плодит, характеры ожесточает, молодые сердца, открытые для любви, в кандалы берет — потому что и для любви человек где-то голову должен приклонить.

Но Марку повезло. Какой-то друг Корнея, покидая Москву, передал свою квартиру тетке Вере — она от Тани приехала, чтоб сына встретить. Зажили они вдвоем, счастливо зажили. В сознании Марка всегда была мысль, что мать судьбой обделена — чересчур много горя ей выпало, а счастья мало. Тетка Вера с Марком счастливой была, и, конечно, вовсе не потому, что подарки ей шли — всякое расточительство она очень даже осуждала — счастье ее в сыне было, который вернулся целым и невредимым из того места, где, как ей говорили, живые тигры бегают. Уступая ее настояниям, Марк провожал ее в церковь. Забивался там в темный угол, ожидаючи, пока она отмолится, а она, старая хитрунья, молилась долго, дольше всех: пусть Марк поближе к Богу побудет. Ходили они и в театры, поначалу она скучала, а потом вдруг проснулось в ней что-то непонятное: к балету сердцем потянулась. Казалось бы, откуда простой хлеборобной тетке Вере тонкий смысл хореографии улавливать, в красоте и слаженности движений и музыки повесть прекрасную читать, но ведь улавливала, читала, и плакала от радости, которую словами никак не могла выразить. Когда были на «Лебедином озере», она так расстроилась, что просто беда. Театр уже опустел, а Марк всё еще мать успокаивал, и какая-то чужая женщина помогала ему.