Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

Виктор Емельянович выслушал Марка, потом забегал вокруг стола. Бледное худое лицо с маленькой жидкой бородкой покрылось пятнами гнева, он что-то шептал, взмахивал руками и было видно, что возбужден до крайности. Остановив бег, он на плечо Марка крепко оперся. Заговорил нервно, быстро, повышенно:

«Понимаю тебя, Марк, может быть, лучше понимаю, чем ты сам себя. Ничего тебе сейчас не скажу, ни слова, но понимаю. Пожалуй, вот только что. Мысль об уходе из партии выбрось! Задави ее безжалостно! Если такие, как ты, будут уходить, то ведь одни мерзавцы, трусы и безвольные дураки останутся. Те не уйдут, будь уверен. Рад, что ты такой же, каким я тебя узнал и полюбил. Очень рад! Я ведь, Марк, виноват перед тобой. Оставил тебя тогда, а не имел права оставить. Часто думал о тебе, хотел в Москву тебя вывезти, учить, но ничего не сделал. Я по заграницам, Марк, все те годы таскался, а потом, вернувшись, узнал, что ты был в Москве, учился и попал в дебри Уссурийского края. Так ведь, кажется, Арсеньев книгу путешествий назвал? Так что, виноват, признаю и прошу у тебя прощения. И в том виноват, что не писал тебе. Думал, что ты теперь совсем другой — что я тебе скажу? Несказанно рад, что ты не другой, а всё такой же. А теперь я тебя поведу представлять Авелю Сафроновичу. Ему лишнего не говори — не потому, что опасно, а просто не стоит. Не разрушай мир призраков, в который он себя поместил».

Пришли в роскошно обставленную приемную и через нее в кабинет. Стены в нем затянуты тисненой кожей. Встретил их полный человек с белыми волосами, лежащими на голове красивой копной. Енукидзе. Большие, добрые глаза. Крупный нос с горбинкой. Широкий, вместительный лоб. Он протянул Марку холеную руку.

«В нашем монастыре молодежь не прививается, но если вам придется здесь по душе, я буду рад», — сказал он приятным голосом. Он говорил с заметным акцентом.

Представление Марка носило ритуальный характер. Как бы ни мал был пост, на который приглашали сотрудника, новичок обязательно должен был быть представлен Енукидзе.

«Марк Тимофеевич приглашен нами для работы в качестве референта», — докладывал Виктор Емельянович. — «До этого он работал на Дальнем Востоке. По общему мнению, работал хорошо».

«Прекрасно, прекрасно», — сказал Енукидзе. — «Нам не хватает работников, знающих низовую работу. Очень хорошо, что вы имеете школу практической работы по организации власти на местах».

«Если бы я рассказал тебе, как выглядит эта власть на местах, тебе стало бы тошно», — грубо подумал Марк, всматриваясь в холеное лицо Енукидзе.

Обычай был соблюден, они могли уйти. Виктор Емельянович вел Марка из комнаты в комнату, знакомил с сотрудниками. Марк не удержался, спросил:

«Что за чудо? В ваших канцеляриях собран женский цветник. Что ни женщина, то красавица. Откуда сие?»

Виктор Емельянович засмеялся, хлопнул его по плечу:

«Я знал», — сказал он, — «что ты это заметишь. Возраст способствует подобной наблюдательности. Ты верно подметил: у нас работают красивые женщины. В Москве шутят по этому поводу. Говорят, что Енукидзе создал гарем. Но ты этому не верь. Енукидзе нуждается в гареме, как я в моем туберкулезе. Хочу предупредить тебя — успеха у этих красивых женщин ты иметь не будешь. Все они живут под таким строгим надзором первого отдела, что легкие мысли в их красивых головках не угнездятся. Ни одна любовная история не потрясла этих стен. Замуж выходят, но помимо этого — помилуй Бог!»