На краю одиночества [litres]

Олег отложил скрипку и подул на пальцы. Опять перестарался, опять едва не до крови, а не почувствовал даже.

– Это было чудесно, – Савва Иванович промокнул глаза. – Вы и вправду гениальны.

Да. И нет.

И все равно, потому как стоило отложить инструмент, и мир замирал. И Олег замирал в этом мире, становясь безразличным ко всему, что происходит вовне. Пожалуй, в этом безразличии он был в какой-то мере счастлив.

Но ему не верили.

Не оставляли в покое. Заставляли говорить. Двигаться. Представляли каким-то людям, которых Олег совершенно не запоминал. И потом уже эти люди приводили других, желая… чего-то желая.

А ему была интересна лишь скрипка.

– Полагаете, он так и останется?

Этот человек появлялся чаще прочих.

– Боюсь, что он не желает выздоравливать. А если у пациента нет желания, то медицина бессильна.

– А лекарства?

– Музыка – это единственное, доступное ему лекарство. Прочие не имеют смысла.

Глупый разговор.

А вот пальцы ныли, нудно так, и Олег сунул их в рот. Стало легче. Как им объяснить, что не скрипка виновата и не люди.

Сам Олег.

Если он вернется, если…

Придется разговаривать с Ольгой. И просить прощения. У других тоже.

И доказывать, что он, Олег, ничего не мог сделать. Или признаться, что мог бы, но не стал. Что он слишком слаб, трусоват и… безумен. Да, пожалуй… поэтому лучше здесь, в тишине и со скрипкой. Тем более в голове его звучала совершенно удивительная мелодия.

Голос ветра. Льда. И бури, что рождалась где-то там, за краем мира.

Олег улыбнулся… Ольге он напишет. Завтра. Савва Иванович будет столь любезен, чтобы подсказать правильные слова. А потом, когда письмо отправят, Олег сыграет.

Снова.

И почувствует себя счастливым. А что еще надо?