Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Именно поэтому так настойчиво подчеркивал Кавелин, что «наша история представляет постепенное изменение форм, а не повторение их, следовательно, в ней было развитие, не так, как на Востоке, где с самого начала все повторяется почти одно и то же... В этом смысле мы народ европейский, способный к совершенствованию, к развитию, который не любит... бесчисленное число веков стоять на одной точке»12.

Но если так, то в каком же смысле мы народ неевропей­ский? В том, отвечал Кавелин, что «вся русская история, как древняя, так и новая, есть по преимуществу история государственная, политическая... политический, госу­дарственный элемент представляет покуда единственно живую сторону нашей истории»13. Иначе говоря, если в от­личие от Востока мы развиваемся, то в отличие от Европы двигателем этого развития является у нас правительство (а вовсе не общество, «земля», как думают славянофи­лы). В Европе общество создало государство, а в России государство создало общество. Того обстоятельства, что точно таким же образом создавали свое общество Прус­сия, допустим, или Япония, Кавелин, конечно, не заметил: контекст мировой истории для него, как мы уже знаем, не существовал. Так или иначе, учил он, отними у России динамичное государство — и она превратится в застой­ный Китай. Отними у нее Грозного и Петра — и она будет веками «стоять на одной точке».

РУСИФИЦИРУЯ ГЕГЕЛЯ

То был решительный вызов славянофилам на их собст­венном поле. Но чтоб он сработал, следовало его подкре­пить столь же стройной и артикулированной, как у оппо­нентов, теорией. Никто, кроме Кавелина, в тогдашнем за­падническом лагере не был способен на интеллектуаль­ное предприятие таких масштабов. Константин Дмитрие­вич, человек европейски образованный, с блеском прошедший школу рациональной философии (в отличие от славянофилов, увлекавшихся романтиками), не только исполнил эту задачу, но и создал в процессе то, что впос­ледствии названо было государственной (или юридичес­кой) школой в русской историографии.

Западником, впрочем, Кавелин был, как мы видели, очень условным. Уникальность России была для него по­стулатом столь же непререкаемым, как и для славянофи­лов. И, трактуя русское общество как инертную, «китай­скую» массу, неспособную к самостоятельному развитию без государственного мотора, он на самом деле подчер­кивал принципиальное отличие России от Европы еще бо­лее рельефно, нежели его оппоненты. Действительная разница состояла лишь в том, что славянофилы адаптиро­вали к русским условиям идеи немецкой романтической школы, а Кавелин русифицировал рационалиста и госу­дарственника Гегеля.