Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Совершенно же очевидно, что такие документы не рож­даются на пустом месте. Так же, как в основу самодержав­ной революции Грозного легли идеи, выработанные не­сколькими поколениями иосифлянских мыслителей, в осно­ве конституции Салтыкова несомненно лежали результаты работы нескольких поколений мыслителей нестяжательст­ва. Короче говоря, идеи этой конституции должны были бродить, употребляя выражение Ключевского, в боярской среде долгие годы. И просто не могли поэтому не руково­диться ими «собака Алексей» и его товарищи в 1550-е.

И если отнестись к признаниям царя серьезно, мы от­четливо увидим в кремлевском конфликте 1550-х старто­вый пункт этого «брожения». Увидим, почему смысл это­го конфликта был на самом деле конституционным. И пой­мем, что самодержавная революция была практически неминуема. Ибо она была ответом на постепенное сколь­жение России к конституционной монархии. В XVI веке!

Если это заключение верно, если Правительство ком­промисса действительно затевало предприятие столь ги­гантских и новаторских масштабов, опираясь лишь на од­ну статью в Судебнике, то все наши представления о при­роде и происхождении русской государственности и впрямь надо сдать в архив — и начать все сначала. О том, что с конституцией Салтыкова Россия опередила все великие монархии Европы в XVII веке, мы уже говори­ли. Но то, что первая попытка поставить ее на путь консти­туционной монархии случилась уже в середине XVI, этого, согласитесь, никто до сих пор представить себе не мог. В особенности западные историки, столетиями, как мы ви­дели в теоретической части книги, старательно отлучав­шие Россию, в особенности допетровскую, от Европы.

И подумать только, что заложен был этот головокружи­тельный историографический переворот в невинной гипо­тезе, высказанной почти два столетия назад...

ПРОЛЕГОМЕНЫ КО ВТОРОЙ ЭПОХЕ

К сожалению, однако, с Погодиным произошло то же, что со Щербатовым. Его не услышали, не хотели слышать. А своего Карамзина, который бы все публике авторитетно разъяснил, у него, в отличие от Щербатова не оказалось. И вторая эпоха Иванианы пошла поэтому совсем в другом направлении. У нее были другие герои. Ее обольстил Ге­гель, точнее, его концепция государства как венца истори­ческого процесса. Она проглотила наживку целиком — вместе с соблазнительной идеей, что однажды в истории мировое первенство суждено каждому народу. Только вместо Пруссии, которую имел в виду Гегель, подставила она в это вдохновляющее уравнение Россию.

Поистине неисповедимы судьбы идей. Гегель, без со­мнения, удивился бы, с какой легкостью трансформиро­вались его философско-исторические озарения в оправ­дание высказанной еще Ломоносовым претензии россов на то, чтоб их «целый мир страшился». Впрочем, основное направление второй эпохи Иванианы очень точно отража­ло современную ей геополитическую ситуацию. Россия и впрямь была к середине XIX века европейской сверх­державой.