Электронная книга - «"Лаймовый Коблер" (СИ)». Краткое содержание книги:
— Очень мило с твоей стороны, но…
— «Но»? — добродушно вскинул он брови.
— Но давай лучше не портить прекрасные рабочие отношения.
Я говорил это с улыбкой; проходя мимо, положил руку ему на спину, и вместе мы покинули мой кабинет. Каждое слово, каждое движение исходило не столько от меня, сколько от Кирена, за которым я частенько наблюдал в похожих ситуациях. И теплая искренность действительно сработала! Отвергнутый подчиненный не остался обижен или сердит, на улицу мы вышли с ним вместе и с естественной веселостью попрощались у перекрестка. Я шел домой, захваченный яркой фантазией о том, как через то привычное для Кирена, никак не для меня, легкое прикосновение к спине доброжелательность живыми золотыми нитями просачивается к нервам, а по ним, как по шоссе, достигает мозга, и он начинает неподдельно сиять, как и улыбка, взгляд, слетающие с уст слова. Я не конченая шлюха — я отказывал и раньше, но обычно реакция разочарованных моим ответом кавалеров была измазана агрессией, пассивной, а иногда даже прямой, пусть и, к счастью, словесной. Однако с Киреном мужчины так себя не ведут. Разумеется, ответственность всегда на агрессоре! — но, может, самая малость и на второй стороне? Все же имеет значение, какими словами ты донесешь «нет» и с какой интонацией.
Той ночью я спал как младенец. И можно сколько угодно лицемерить и находить причину в удачном отказе, но на самом деле мне было восхитительно спокойно от визита Джоша в ресторан. Значит, я ему нужен… Да, как друг, но… необходим… И все-таки данное никак не отменяло того факта, что я нуждался в лечении от обреченной любви. Не знаю, можно ли назвать это прогрессом, но мечтания о романтических отношениях с Джошем подменились воображаемыми первыми после длительного расставания встречами: избавившийся от влюбленности, но сохранивший дружбу в душе, я заходил в бар, просил Джоша приготовить мне «Лаймовый Коблер» — он улыбался, довольный возвращением нашего общения… Когда-нибудь! Надеюсь, скоро…
Я думал, что встречу утро восьмого дня обновленным — как человек, победивший зависимость, продержавшийся, скажем, первые двадцать четыре часа без сигарет. Вопреки моим ожиданиям, то, что задержало Джоша в ресторане после новости о моем «увольнении», запоздало, но смогло-таки проникнуть и в мой организм, за ночь подавило иммунитет и пробралось прямо в мозг. Я упустил шанс все с ним обсудить, поддавшись то ли страху, то ли тупому упрямству… Он пришел ко мне, не выдержал неделю молчания, а я… Какой, блять, тупой идиот! Что за прок от обид и подобной принципиальности?!.. Сжимая губы в бледные полосы, я ненавидел себя в дýше, за завтраком, внутренне шкварча от ярости пуще, чем яичница на сковороде; я озлобленно радовался, когда прохожие в спешке больно задевали меня плечами: «Так тебе и надо, раз любишь на пустом месте страдать!.. Ты получил возможность побыть заменой гулящей твари Люси — о лучшем не мог и мечтать. Разумеется, все когда-нибудь подходит к концу! И вместо того, чтобы отмотать время вспять и вновь стать для Джоша одним из лучших друзей, ты решил разорвать все связи — ты зажрался, блядь ты такая! Получил подарок судьбы — и испортил все, взяв с потолка предположение, что обязан иметь нечто большее…» Разумеется, это были эмоции, отупляющие, превращающие в загнанного зверя, не без глубокой пульсирующей боли. Врут те, кто говорят, что сложные в избавлении от зависимости первые двадцать четыре часа: потребность в яде, медленно тебя убивающем, но таком приятном, кратковременно облегчающем жизнь, нарастает с каждым днем отчаянной борьбы. Когда-нибудь, конечно же, утихнет, но, видимо, недели для ядовитой любви слишком мало.
Как и восьми дней…
…девяти…
…десяти…
На десятые сутки выпал личный выходной. Ужас… ведь отвлекаться на работу больше не представлялось возможным. Я даже не променял одеяло на одежду. Будто болеющий ОРВИ — с жаром и слабостью, я остался в постели и покидал ее лишь для того, чтобы отойти в туалет, принять из рук курьера пакет с готовой едой, наполнить водой снова и снова пересыхающий стакан. Кровать превратилась в мою «крепость одиночества»: телевизор, висящий на стене, не замолкал, на простыне рядом со мной стоял поднос с посудой, и все что я делал — пропихивал пищу в отключенную телеболтовней голову да засыпал прямо посреди чьей-нибудь надуманной, насквозь искусственной драмы. Всякий раз, как рыдающую перед камерой женщину ведущие спрашивали: «Чего Вы хотите? Что сделало бы Вас счастливой?», я мысленно отвечал за себя и, быть может, за всех брошенных и одиноких:
«Я лишь хочу, чтобы кто-нибудь не словами, а сердцем признавал, что я — красивый…»
А недуг, одаренный сознанием паразит, добавлял проникновенным шепотом на ухо: «Не «кто-нибудь» — Джош…» С горя я заказал суши с двойной порцией имбиря: когда что-то похрустывает на зубах, нервное напряжение отступает, а тягостные мысли подменяются монотонно повторяющимся звуком; с тем же успехом я мог бы есть чипсы, но пока не нашел, где их заказать.
Минутная стрелка заканчивала круг. В дверь позвонили. Не обременяясь необходимостью накинуть что-нибудь на торс, в одних только желтых цветастых пижамных штанах, я направился к входной двери, по пути вытащил из бумажника деньги. Живот чуть округлился: переполненный желудок раздувал мышцы пресса, из-за чего они казались более развитыми; организм был давно уже сыт, но я с нарастающей маниакальностью заедал стресс, не обращая на отсутствие места в животе никакого внимания. Так и лопнуть недолго… Да ладно, только суши, в последний раз!.. Я так уже убеждал себя мысленно, принимая заказ из бургерной, но сейчас-то уж точно…
Открыв дверь, я протянул деньги курьеру. Высокий широкоплечий мужчина держал руки в карманах тонкой черной куртки, никакого пакета у него с собой не было, как и терморюкзака за спиной. Я поднял недоуменный взгляд на его лицо — и не смог сглотнуть тотчас материализовавшийся в горле ком, потому как окаменело даже запнувшееся сердце, весь я…
Джош приподнял брови, глядя на мою протянутую ладонь, осторожно вытащил из стеклянных пальцев купюру и засунул мне ее под резинку пижамных штанов.
— Можешь хоть в сотню раз больше мне предложить, я не уйду: мы должны поговорить. Умоляю… — проникновенно добавил он вполголоса. Его тон сквозил слишком хорошо знакомой мне болью, так что кровь продолжила циркулировать по венам, нелепо протянутая рука бессильно повисла.
— Нам не о чем говорить, — пролепетал я, обняв себя за обнаженные плечи. — Иди лучше к Люси: небось, тебя ждет…
Это прозвучало настолько по-детски, прямолинейно, что для Джоша моя ревность без стеснений разлеглась на белом блюдце, чтобы он мог рассмотреть ее всю, в мельчайших деталях!
— Я так и знал, что это связано с ней, — усмехнулся он под нос. — Ты же с того дня перестал со мной связываться… Что она наговорила тебе?
— Ничего из того, чего я бы не знал… — Я отвечал куда-то вниз, словно общался не с человеком, а с его курткой — нагрудным карманом на молнии. — И должен быть рад за тебя, но ты спускаешь свою жизнь в унитаз, снова сходясь с женщиной, которая раз уже тебя предала…
— С чего ты взял, что я собираюсь возобновлять с ней отношения? Это она так сказала?!
— Ничего не нужно было говорить! Все было понятно и так!.. Стояла со своими этими… сиськами, — жалко произнес я, теснее зажимая сплетенными предплечьями грудь, — хвасталась без слов, что опять заполучила тебя, влюбленного дурня, лишенного всякой гордости…
— У меня с Люси ничего не было: ни в тот раз, ни сейчас…
Ну вот, как я и думал!.. Она до сих пор у него дома… Глаза защипали, повлажнели, невзирая на мои мысленные мольбы так меня не подставлять, не унижать при Джоше еще пуще!.. Но он смотрел на меня никак не с жалостью, а с уже знакомой теплотой. Ладони, по которым я столь отчаянно скучал, с шуршанием ткани покинули карманы ветровки и легли поверх моих щек, вынудили поднять лицо и остаться пред Джошем беззащитным, открытой на самой душещипательной сцене книгой…