Права нации. Автономизм в еврейском национальном движении в позднеимперской и революционной России

Борьба в Восточной Европе еще не закончилась, в ряде регионов бывшей Российской империи проливалась кровь, и посреди агонии исчезающего мира евреи существовали как парии, в страхе, что их окончательное уничтожение — всего лишь вопрос времени. Еврейские представители многих стран, собравшиеся в ту пору в Париже, преисполненные глубокой тревоги за судьбы миллионов своих запуганных собратьев, твердо верили: достаточно привлечь внимание к кровавым фактам — и организация, которая после войны взяла на себя обязанность говорить от имени человечества, примет меры, дабы положить конец этому нарастающему процессу убийств и разрушения. Но этим надеждам не суждено было сбыться, и страх перед будущим воцарился надолго, поскольку Лига Наций практически не уделила меморандуму внимания[944].

Наибольший интерес в меморандуме представляет отождествление беззакония со страхом перед полным уничтожением. Евреи Восточной Европы в 1920 году не видели никакой защиты со стороны государства, а потому все упования возлагали на внешнего гаранта. Зловещие признаки проявились еще до того, как польская делегация отправилась в Версаль. В феврале 1919 года на встрече с польским премьер-министром Игнацием Яном Падеревским лидеры еврейских парламентских фракций, недавно получивших места в учредительном сейме, — Ной Прилуцкий, руководитель польской Фолкспартей, и Ицхак Гринбаум, который в 1918 году возглавил польскую Сионистскую федерацию, — сформулировали свои программы национальной автономии в Польше. Падеревский утверждал, что разделяет западную демократическую модель равноправия, основанного на гражданстве, но при этом презрительно отмахивался и от национальных требований евреев, и даже от официального признания идиша. «Ни одно польское правительство никогда не примет еврейские националистические программы», — провозгласил Падеревский, и более того: поляк, заявил он Прилуцкому, поплатился бы жизнью, вздумай он занять подобную позицию в США[945].

Польский сейм ратифицировал договор о меньшинствах, «малый Версальский договор», но лишь потому, что он был неразрывно связан с «большим» договором о признании независимости Польши. Договор о меньшинствах недвусмысленно возлагал на правительство Польши ответственность за соблюдение гражданских прав всех жителей страны «независимо от расы, языка или религии». Также в этом договоре содержалось несколько пунктов о гражданстве для репатриирующихся беженцев и две статьи, где прямо назывались евреи: оговаривалась возможность получать национальное образование и запрещалось проводить выборы по субботам[946]. Однако с самого начала две главные польские партии решительно противились даже той ограниченной автономии в области образования, которую договор предоставлял евреям. Падеревского и других политических деятелей Польши возмущала сама идея, что граждане Польши получают право апеллировать к Лиге Наций или какой-то иной внешней силе, прося защиты от действий государства. В отличие от немецкого меньшинства польские евреи, опасаясь еще больше испортить отношения с поляками, почти никогда не подавали в Лигу Наций петиции о нарушениях властями договора о меньшинствах[947]. Так же относились к ситуации и политические представители религиозных евреев. «Агудат Исраэль», самая влиятельная еврейская организация Польши, в 1927 году отказалась участвовать в конференции, организованной для защиты прав еврейского меньшинства Восточной Европы, ссылаясь на то, что в большинстве случаев притязания на равноправие и гражданские права вызвали куда больше страстей, чем религиозные требования[948].