Железный начдив Азин. Между красными и белыми

Оправдывала себя и такая вещь, как контрибуция. Вошли, скажем, хлопцы в Екатеринослав, а там, в богатейшем этом городе, буржуев – тьма тьмущая, каждого трясти, понятное дело, времени не хватит. Раз так – нате вам, голубчики, контрибуцию – одну на всех, миллионов этак на пятьдесят в рубликах. С такой оравы держиморд не убудет, с миру по нитке, как говорится. Ну а нет – так и суда нет: ату, хлопцы! А уж те доберутся до каждого в отдельности. Только тогда не взыщите, граждане господа-товарищи, с досады хлопцы могут и пошалить – чуток пострелять, корову со двора увести, а то и вовсе хату спалить.

Но тут крылся маленький нюанс. Дело в том, что батька, был такой грешок, уж очень не любил наказывать своих людей (а кто, скажите, любил такое дело – Будённый что ли?). Не будешь же из-за каждого обиженного купчишки или ограбленного ростовщика-подлеца отчаянного хлопца ставить к стенке. Ну, погуляли с радости бойцы, расслабились малость, прошлись по кой-каким закромам, поскребли, так сказать, по сусекам – что ж с того?

Потому-то в повстанческой армии суд над провинившимися соратниками был «живым, свободным и творческим». Но это отнюдь не значило, что особо «отмороженные» всегда могли рассчитывать на всеобщее прощение и вседозволенность. Особенно, если дело касалось самочинных убийств мирных жителей, тем более – когда по пьяному делу. Таких, попадись они батьке под горячую руку, Махно мог лично пристрелить. Чаще же старались оправдывать, ведь сегодня – он, завтра – ты. Вот такая она была, махновская вольница.