Дорогая моя Сонюшка, твое письмо от 26/III я готов был воспринять как умолчание тобою об полученном отказе, настолько оно было печально. Бедная, любимая моя жена! Но по правдивому тону этого письма я понял, что отказ тобою еще не получен и тебе еще, мой дорогой друг, придется его пережить! Вот что мучит меня! Обо мне же не беспокойся: я приму его вполне стойко. Ты в предыдущем письме писала, что придумала какие-то новые пути. Оставь, Сонюшка, эти хлопоты, надежды, разочарования только губят твое здоровье, надрывают твои силы. Предоставь все течению жизни. Жизнь мудрее нас!
Ты советуешь мне найти смысл в моей жизни здесь. По существу, он только в письмах. Все то осмысление моей жизни здесь — о котором я писал тебе в письме от 3го (№ 62), имеет смысл в плане моей жизни в целом лишь при условии, что она не кончится здесь. А что все пережитое — лишь этап к последнему, завершающему периоду моей жизни уже на воле. А если его не будет, то к чему все это?
Очень меня огорчает то, что я чувствую себя в лагере совершенно лишним человеком. Вспоминаю часто, как в юности, мечтая о большой значительной жизни, — я опасался стать «лишним человеком». Лаврецкие, Рудины, Неждановы[617] мне были очень близки.
Помнишь слова Лаврецкого — после последнего посещения дома Калитиных, когда он коснулся клавиш рояля, — «Догорай, бесполезная жизнь». А помнишь последние строки «Рудина» о бездомных скитальцах.
А насколько Рудину в его таратайке, в которой он встретил Лежнева, — легче — чем мне. И как бы мне хотелось, как Рудину, — погибнуть на баррикадах, на чужбине, — защищая, например, какой-нибудь испанский город от фашистов и интервентов. Ну, прости за эту романтику. Она уже мне не к лицу, но мысли о лишних людях меня привели к сопоставлению своей судьбы — с судьбой Рудина и Лаврецкого. Ты не пугайся за меня. Я не перестаю, нисколько, ценить мою прежнюю жизнь. Я пишу только о своем настоящем, о сознании своей ненужности здесь. Обходя стройку, я завидую каменотесу, плотнику, десятнику — всем, кто на своем деле. Я ценю каждую стройку, в которой я в лагерях принимал участье. От души радуюсь ее успехам, и горько мне думать — что я не в силах в ней найти место. Осудишь ли ты меня за это?
Итак, еще раз похороним свои надежды. Будем еще жить в нашей переписке. Мне бы только хотелось, чтобы в ней больше отражалось полученное каждым из нас письмо. Больше беседы на затронутые нами темы, если, конечно, они были сколько-нибудь значительны.
Из всех моих писем ты видишь, насколько я радовался твоему отдыху, насколько ценил гостеприимство твоих краткосрочных хозяев. Мне даже как-то обидно, что ты словно оправдываешься передо мной. Ведь ты же веришь, что я люблю тебя и понимаю. Неужели же кроме радости за тебя я могу что-нибудь почувствовать. Особенно тронуло меня то, что ты как-то писала — отойди от непосредственных тревог, ты еще глубже, еще чище ощутила нашу любовь; вот такое твое душевное состояние мне особенно дорого.
Как я рад, что ты будешь лечиться.
Я тебе уже писал о ду́ше. Ты себе представить не можешь, как в наших условиях ценишь такое удовольствие. На берегу реки — маленький домишко. Приятный запах от свежих досок. Потоки теплой воды. Закрываешь <глаза>, и чудится, что это струи летнего дождя. И вспоминается зеленый луг, окаймленный березовой молодой рощицей, и знаешь, под вечер — мимолетная гроза с ее ливнем — и снова солнце — лазурь — и благоухание благодарной освеженной листвы. После душа я чувствую себя много бодрее.
вернуться
616
Кессон — конструкция для образования под водой или в водонасыщенном грунте рабочей камеры без воды.
вернуться
617
Имеются в виду герои романов И. С. Тургенева «Дворянское гнездо», «Рудин», «Новь».
