«Моя стихия – большие внутренние волненья». Дневники. 1904–1950

638

Ехать туда. Я написала, что приеду. – В ответ В. И. Качалов прислал подробное и категоричное объяснение (написано оно было, вероятно, в двадцатых числах июня 1911 г.), почему приезжать нельзя: «…Слушай, Алиса. Ты сюда не приедешь. И не дразни меня этим зря, и не волнуй ни себя, ни меня. Это невозможно и немыслимо по многим причинам. Здесь так сложилась жизнь, что я могу [с большим трудом и риском быть заподозренным. – зачеркнуто] исчезнуть только на один день, то есть не явиться к обеду, а вернуться только к вечеру. В этом случае, конечно, я мог бы что-нибудь сочинить, вроде того, что заблудился, гуляя и не зная языка. Но если и ночью не явлюсь, то поднимется страшная тревога, перепугается Димка, заволнуется вся наша компания, полетят во все концы гонцы и телеграммы – словом, выйдет грандиозный скандал. Отпроситься заранее на сутки или двое суток невозможно, потому что некуда: есть два-три известных места, но туда собираются ехать всей компанией, и ни за что мне не поверят, что я почему-то хочу туда ехать один, не зная языка и не проявляя [предварительно] никакого интереса к экскурсиям. Когда я об этом думал в Москве, я представлял себе, что я постоянно буду разъезжать на велосипеде, пропадая по целым дням, и однажды, сговорившись с тобой, – заеду в условленный городок. Но ездить далеко на велосипеде оказалось невозможным по многим причинам – и чтобы не кататься в обществе Эфросов и жены, которая выразила [намерение] тоже ездить, если буду ездить я, – я вовсе не взял велосипеда и не езжу совсем. Что же можно выдумать, как можно исчезнуть безнаказанно? А теперь подумай о себе. Мчаться в такую даль, по такой жаре, со всеми хлопотами о паспорте, билетах, сотней пересадок – одной, чтобы провести два-три часа вместе, – это громадный подвиг, это страшная жертва, которой я принять не могу, как бы ты ни уверяла, что это для тебя одна радость. И потом одной возвращаться обратно – это мучительство, а не радость. И ни за что я не приму от тебя такого самоистязания, и если бы это случилось, я не простил бы себе – в минуту свидания, в минуту поцелуя, как бы безумен, сладок, счастлив он ни был, не простил бы себе того, какой ценой он куплен. И этот поцелуй был бы отравлен. Нет, Алиса, не дразни ни меня, ни себя. Это несбыточно. Поезжай в Евпаторию. Жизнь есть жизнь. Она бывает похожа на сказку. Мы можем сделать ее похожей на сказку, но переделать жизнь в сказку – мы не можем, а то, что ты хочешь, – это уже не жизнь, а сказка. Поезжай в Евпаторию. Я так чувствую за тебя, что тебе нужна сейчас [нрзб.] скука, нужна тишина, нужна семья, маленькие дети, родственные объятия – я не шучу. Мне так чувствуется. Ты вся так взволнована, ты горишь, ты в лихорадке – боюсь, что ты сгоришь. Мне хочется безумно, чтобы ты ела простоквашу, много и сладко спала, ровно и спокойно дышала, рассказывала бы детям смешные сказки. Чтобы ты притаила в себе свое безумство до нашей встречи, а сейчас – чтобы и меня любила ровно и спокойно. Алиса, дорогая, ведь мы же скоро встретимся – один месяц! Отдохни за этот месяц, не трепыхайся, не утоми своего сердца <…>» (Автограф // ГЦТМ им. А. А. Бахрушина. РО. Ф. 467. Ед. хр. 180).