Мои воспоминания. Том 2. 1842-1858 гг. [litres]

– Ну, поезжайте, если вы вернетесь ночью, то в котором бы часу ни вернулись, вы разбудите меня, чтобы передать о результате вашей поездки. Так будете поступать и вперед по исполнении даваемых вам поручений.

Горчакову и в голову не приходило то, о чем позаботился Паскевич, а именно то, что мне не на чем ехать для исполнения возложенного на меня поручения.

Пока мой слуга Аркадий отыскивал мне верховую лошадь и конвойного казака, я почел обязанностью заявить о данном мне поручении исправлявшему должность начальника инженеров действующей армии генерал-лейтенанту Сорокину{362} (впоследствии инженер-генералу и коменданту С.-Петербургской крепости, уже умершему), так как саперные батальоны находились в его ведении. Я был очень удивлен, что Сорокин не имел понятия, где находится 2-й саперный батальон и чем он занят. Впоследствии я узнал, что фельдмаршал, недовольный присылкой Сорокина в армию, совершенно удалил его от всякого дела. При начале венгерского похода, Государь назначил начальником инженеров действующей армии генерал-адъютанта Шильдера{363}, который в это время производил какое-то следствие на Кавказе и прибыл к армии по окончании войны. Паскевич полагал, до прибытия Шильдера, исправление его должности поручить генерал-майору Герстфельду{364} (Эдуарду Ивановичу, впоследствии инженер-генералу и члену Государственного Совета). Государь, находя, что он еще молод, – что не помешало его назначить в следующем 1850 г. товарищем главноуправляющего путями сообщения и публичными зданиями, – прислал в армию Сорокина, по приезде которого временное назначение Герстфельда прекратилось, а так как Сорокина не допускали ни до какого дела, то собственно начальника инженеров в действующей армии не было, и саперные батальоны и понтонный парк были бесполезно обременяемы тяжкой службой, об облегчении которой никто не заботился. Впоследствии я позволял себе обращать на эту бесполезную тягость внимание генерал-квартирмейстера генерал-лейтенанта [Роберта Карловича] Фрейтага, единственное из старших лицо в Главном штабе армии, которое было всегда доступно и рассудительно.

Из Мискольца на р. Гантару ведет длинная дамба, насыпанная в болотистой местности. Мост на этой реке был окончен при мне, и я на другой день часу в 5-м утра вернулся в Мискольц, никем из наших войс к не опрошенный о том, кто я и откуда еду. Разбудив Горчакова согласно данному им приказанию, я ему доложил об окончании моста. Он, спросонья, ничего не поняв, приказал мне быть у него в 8 час. утра. Не мне одному было приказано будить его во всякое время ночи по приезде после исполненного поручения, а всем тем, кого посылал он или фельдмаршал. Таким образом его беспрестанно будили без всякой пользы, и он, без того тщедушный и слабый здоровьем, бесполезно утомлялся и утомлял других. Он говорил очень неразборчиво; необходим был большой навык, чтобы понимать его приказания, для перевода которых на удобопонятный язык находился при нем Генерального штаба подполковник Ненарокумовн, которого он довел до изнеможения; тогда последний просил о незначительной помощи для излечения болезни, но не получил просимого и умер. Когда Горчаков отдавал приказания в отсутствии Ненарокумова и замечал, что его не понимали, он выходил из себя, позволял себе самые дерзкие выражения относительно подчиненных и не понимавших его неясных приказаний, чему я мог бы привести много примеров. Собственно со мною Горчаков был всегда вежлив.