Когда ещё не столь ярко сверкала Венера

Приятно обдувал тёплый предутренний ветерок – не горячил и не холодил. Легко дышалось, но грудь теснит: на сердце тоска.

Иногда говорят, будто человеческая душонка как раскрытая книга – вся в чёрных закорючках. В червоточинах, стало быть. Бери, дескать, и читай. Да куда там! Николка вам не книга. И золочёный переплёт ему ни к чему. Нет желания читать от корочки до корочки – так нечего выдёргивать и странички. Его книга писана неясными письменами.

Это только в сказках сказывается, как чужой становится своим и далёкое случается близким. Сострадание? Хм. Чужого горя разделить нельзя. Можно, впрочем, посочувствовать, пожалеть, посудачить. Не более. Но и на том спасибо, если кто приободрит, помянув незлым словом. Так лучше уж не выказывать своего горя вовсе, пусть даже скрипя зубами, – и улыбаться по поводу и без. Тогда не будут и жалеть.

Но является ли горем то самое мгновение, когда внезапно прозреваешь и осознаёшь себя вполне себе матёрым, закоренелым, когда начинаешь считать годы так, как некогда считал месяцы?

Николка не знал, давно ли заматерел он, однако ж не впервые ловит себя на мысли, что подобен он путнику в горах, который задержался на самом перевале, чтобы, затаив дыхание, кинуть зачарованный взор за кромку – вниз с крутой вершины. Впрочем, кое-кто, дожив до глубоких седин, даже не подумал двинуться вверх, к своим вершинам, – не заглянул с замиранием сердца в своё ущелье, а на зависть всем навечно поселился в долине детских грёз, пребывая в блаженстве наивного неведения. Может статься, сии лукавые счастливцы – прирождённые лицедеи?!

Да нет, никакого такого горя у Николки не было. И ничьих сочувствий он всё равно не потерпел бы.

Обманчиво высоко поднялось над кромкой горизонта солнце, но силы жара не набрало ещё. Слишком рано. Аннушка, должно быть, спит, а может, и не спит – бдит и ждёт. Ему всё равно. Почти что. Быть может, по обыкновению тёща загостилась до утра. Пускай ждут на пару – не дождутся. Поздно. Он очень поздно приоткроет дверь, так поздно, что и ждать никому в голову уже не придёт. Ему осталось чуть-чуть, самую малость потерпеть. Пускай им он свой – родной. Но не предмет. Не вещь. Его давно там нет уже, откуда взять готовы или на место положить.

Николка не спешил. Ничего! Что ни делается – всё к лучшему делается. Так думал простодушно он, закладывая новый поворот на пути к дому, которого давно уж нет. Там жизнь его пуста, никчёмна, как паруса в безветренную тишь, и лишь тяжёлый труд гребца, что цепляется за пену вод текучих вёслами, – вот его мозолистый удел. Во власть волны он отдал утлое судёнышко судьбы, а годы, как будто дни, бегут в неведомую даль…