Our golden years (СИ)

— Если бы не ты, — он уже слышал этот вкрадчивый голос, — они были бы живы.

— Нет… нет-нет-нет…

— Ты убил их, Римус. Убил их всех…

— НЕТ! — Подорвался он с прорезавшим глотку криком, напарываясь на три пары выпученных глаз в освещённой солнечным светом спальне.

Что?

— Да!!! — Хором. — Этот день настал! — Ликующе поднял руки светящийся от счастья Сохатый.

И Римус, скукожившись, обреченно рухнул обратно на подушку, вжимаясь лицом в раскалённое одеяло.

Один и тот же кошмар.

Каждый день.

И почти каждое утро он просыпался со стоящим в ушах собственным криком. Ребята уже даже не удивлялись. Он говорил им, что ему снится провал на экзамене по Нумерологии, или что он оказался перед классом без одежды, или ещё что-нибудь избитое и банальное. Сириус аж проникся этой одержимостью школьным табелем и на какое-то время перестал отвлекать его в библиотеке. И казалось бы, положительный выход из ситуации.

Вот только выхода из ситуации не было. А волнение за свой табель стояло теперь на последнем месте в списке беспокойств Римуса. Вообще-то, он больше не волновал Римуса от слова совсем.

Когда-то он думал, что его оценки, в конечном счете, не будут иметь значения из-за перспективы сдохнуть в канаве или скрываться от Министерства, и вроде ничего не изменилось. Но он думал, у него будет ещё год, чтобы попритворяться обычным школьником. Дамблдор же дал ему некий мораторий — отсрочку от суровой реальности, дал шанс спрятаться от неё в стенах Хогвартса.

Реальность же нашла его, несмотря на все защитные меры, и забрала у него этот год.

Наверное, всё в этой жизни даётся взаймы, и Римус никогда не считал себя неблагодарным, но с определения его судьбы он ещё никогда так не переосмысливал фразу «надо ценить каждый момент».

Поэтому в той же библиотеке, Большом зале, на уроках, общих посиделках он отбрасывал все мысли о сожалениях и впитывал эти моменты. Запоминал лица друзей, являющиеся ему ночью искорёженными муками от рваных ран, их задорные голоса, тёплые взгляды. Кружил Мэри в объятиях, когда она бежала к нему похвастаться сданным на «Превосходно» экзаменом по Трансфигурации, сжимал Сохатого в ответ до хруста костей, когда им таки удалось придумать, как осуществить свой финальный пранк. Раньше он немного смущался этих жестов, теперь же ребятам приходилось буквально вырываться из его хватки.

Но хуже всего было, когда ему нужно было отвечать друзьям, поддерживать беседу.

— Да, мы скоро наконец-то проведём два летних месяца все вместе.

А потом:

— Да, мы скоро поедем на море.

— Да, в следующем году мы провернём столько пранков, что наши имена никогда не забудут.

— Да, мы изменим этот мир.

Мы. Мы. Мы.

Римус повторял это, задерживая дыхание в продырявленных лёгких. И ему худо-бедно удавалось держать уголки губ приподнятыми, смотря в пылающие жизнью глаза всем, но не Сириусу.

Смотреть на Сириуса было больнее всего. Поэтому Римус запоминал, запечатывал на клеточном уровне его выученный до тончайших нот запах, его нежную атласную кожу, его сногсшибательную улыбку, его берущий, наверное, все существующие октавы голос и прожигающий нутро шёпот. А когда нужно было смотреть в глаза, выдерживал от силы несколько секунд и всё равно прятался в чужих — ничего так же не подозревающих.

И это к лучшему, им не стоит ни о чем знать. Сириусу не стоит знать. Ведь тогда смысл его… жертвы? — пусть будет жертвы — теряется. Ему нужно уйти, чтобы они смогли доучиться, чтобы смогли насладиться ещё одним годом хотя бы относительной беззаботности, прежде чем столкнуться с жестокой действительностью. А Римус знал своих друзей — они ворвутся в неё со всей самоотверженностью, считая это своим долгом.

Римус знал своих друзей.

Если он расскажет им истинные причины, вынуждающие его уйти, они его просто не отпустят. Потому что со всей своей горячей наивностью, они считают себя неприкосновенными, что им всё по плечу, что вместе они справятся со всем на свете. Это Римус знал, потому что он думал о себе ровно то же самое и ровно до той поры, пока действительность не пришла и не укусила его за зад.

Однако была одна вещь, которую Римус узнал о себе.

То, что он жалкий трус.

Потому что выход из ситуации был.

И речь не о просьбе помощи у Дамблдора. В словах волчицы был толк, она вообще ни разу ему не солгала — Дамблдор не сможет спрятать всех. Речь о том, чтобы сдаться в Министерство. Встать на учёт, обзавестись клеймом — это единственный способ уничтожить к себе интерес со стороны других оборотней, возможно, даже заслужить подобие одобрения отца. Но он не мог набраться смелости сделать этот шаг. Раз его жизнь разрушится в любом случае, раз ему нужно отказаться от всего, что он имеет, то Римус выберет скорее разгуливать меж руин на просторах, чем заточение.

Это ли не самая настоящая трусость? Не обращаться к Дамблдору, на самом деле понимая, тот либо сам сдаст его, либо использует по назначению, только подпихнув в объятия Сивого и сказав пару мудростей напоследок, а потом его нахрен прибьют за шпионаж. Ведь что Дэмиан, что Харли так легко считывали его мысли, им и легилименция не была нужна.

В стае нет ничего своего.

Видимо, это касалось и мыслей.

Не обращаться за помощью. Не говорить правду Сириусу, потому что тот начнёт ломать голову, искать решение, пути отхода. А когда не найдет их, предложит сбежать вместе, и Римус просто не сможет отказаться. Он не имеет на это право — разрушить ещё и жизнь Сириуса.