Вот оно, счастье [litres][This Is Happiness]

Назавтра в одиннадцать утра Нового Времени мы отправились на телеге поглядеть на грядущее. Дорога в деревню уже забурлила. Чтобы дать детям засвидетельствовать историю, Учитель закрыл школу. (Тот жест милости пережил самого Учителя: даже шестьдесят лет спустя все еще имелись в приходе старики, кому памятен был тот день – как стояли они у сцены и смотрели на Мылана, как торопились потом домой нетерпеливо дожидаться, когда наступит темнота, чтоб можно было щелкнуть выключателем.) По дорогам бежали дети, шагали целые семьи, катились велосипеды, автомобили с десятком пассажиров в каждом, некоторые ездили челноками, чтобы перебросить еще сколько-то народу. На околице кузница Куинлавина стала точкой отмены движения, а поле рядом превратили в общинный загон.

Как я уже говорил, хорошая погода стала такой привычной, что ее и не замечали, однако энергия того полудня удвоилась из-за тепла, а в оживленности толпы ощущались все признаки запрещенных законом плясок на перекрестках[133]. Ни на ком не было пальто. Ввиду торжественности истории и из почтения к инженерному подвигу мужчины сплошь облачились в костюмные пиджаки и взмыленно претерпевали. На тогдашних черно-белых фотоснимках Мика Ливерпула ни загара, ни веснушек тепловой волны не видно, однако различимы общее сияние и улыбчивая гордость. Те снимки – из немногих уцелевших, на которых запечатлен весь приход целиком, словно в последний день общинности, а затем люди разойдутся по домам, к удобствам электрического одиночества.

За полчаса до полудня на Церковной улице было не протолкнуться. Лавки оставались открытыми, пабы забыли закрыться. Епископ, чей желудок люто пострадал от участия в подключениях приходов к востоку отсюда, прислал свои извинения и праздничные благословения. Кто-то из муниципалов замял неявку Депутата, многозначительно зыркнув, подавшись вперед и произнеся универсальную формулу: “У него дела государственной важности”. Фаха не возражала. С раной пренебрежения прожили они слишком долго, а потому свежую обиду не почувствовали. Спех присутствовал, а Мылан только-только сошел со сцены, занятой незажженным торшером без абажура (неприкрытая лампочка – словно невооруженный глаз), стиральной машиной, тостером и утюгом на гладильной доске. В равной мере будоражаще смотрелись и провода, тянувшиеся через всю сцену. (Прямо-таки гнездо целое, а?)