После запятой

�ной предложил, чтоб не пропадал мальчишка в этой Болгарии. Ну, забрался я на дерево, еле успел, и устроился гадать до следующей ночи. — А нельзя было просто спрятаться поблизости и дождаться, пока пограничник уснет? — Я тебе объясняю — там кругом все просматривалось, пока я бы добрался до моего пограничника, меня бы с других вышек заметили. А от того дерева был кратчайший путь, с той стороны вообще не охранялось, я проверил. Что ты думаешь, я лох какой? Ну в общем, просидел я целый день не шелохнувшись, уже самая малость оставалась до смены моего, но тут, чувствую, беда приключилась — в туалет захотелось, невмоготу больше терпеть. — По-маленькому? — По-большому. По маленькому я и так ходил, когда они сменялись. А это ведь никак не скроешь. Я мужчина не хилый, сам видишь, а тут еще, видимо, от волнения, чувствую, что будет что-то такое, чего на дереве не упрячешь. Думал, стерплю, но мне аж плохо стало. Весь покрылся холодным потом, все, думаю, надо же, такой бесславный конец. Сижу, ничего уже не соображаю, жду только, когда все произойдет и смерть моя придет. И тут вдруг пограничник отошел в контору — смена подошла. Я быстро оправился прямо сверху, думаю, будь что будет, хоть не грязным помру. Тут подходит мой, естественно, вонь такая, он сразу заметил. Я уже поднял руки, жду, когда он наверх посмотрит. Гляжу, он что-то разволновался, затарахтел, побежал обратно в кутузку, наверх даже не смотрит. Тут он вернулся с остальными, показывает пальцем на предыдущего и орет как резаный. До меня допирает, что он обвиняет товарища своего, насрал, мол, на посту. Тот, ясное дело, отпирается, но те ему в руки совок и веник, заставили убирать за собой и еще и нагоняй ему сделали. Так наверх и не догадались посмотреть. Я сижу еле живой, но мой быстро отрубился после праведного гнева, я спустился потихоньку и рванул через горы. К рассвету добрался до деревушки ближайшей. Думаю, что дальше делать, в кармане последние двести долларов, которые парнишка мне дал на дорогу, языка, кроме нашего, никакого не знаю, на поезд садиться — вдруг документы спросят. Деревня пограничная, всяко может быть. Тут вижу, такси стоит. Меня как осенило. Подошел, сел, Салоники, говорю, а сам не знаю, высадит или повезет. Шофер обрадовался, включил газ, едем. А греки народ болтливый, и начал он языком чесать. Я улыбаюсь, киваю, вроде бы понимаю. А ему что, лишь бы слушали, чешет дальше. Проезжаем какие-то мелкие их города, я приглядываюсь все и соображаю, что двери у них сквозные. Шофер останавливался сигареты покупать, я все раскумекал. Едем дальше, я уже не боюсь показать, что языка не знаю, — отъехали от границы, жестами показываю, чтоб остановился, в туалет, мол, хочу. Шофер стал, я вошел в переднюю дверь, вышел в заднюю, и давай делать ноги. А сам до этого как бы ненароком показал ему свои двести долларов, чтоб он не побоялся остановиться, деньги вперед не попросил. Ну а из того города я уже на поезде добрался до Салоников, а там и до Афин. — А чем вы там занимались? — Сынок, я погляжу, ты больно любопытный. — Да я так спросил. — Не боись, без дела не сидел. Ты не думай, я раньше в совке на киностудии работал, был на хорошем счету. — Да? А какая у вас специальность? — Вообще-то в молодости я закончил физкультурный институт, потом работал тренером в спортивной школе. И работал бы до сих пор, наверное, и жил спокойно, если бы не приключился со мной случай. Знаешь, меня всегда тянуло путешествовать, а в молодости особенно. И в отпуск я обязательно куда-нибудь отправлялся, куда-нибудь на юга. Садился в поезд и брал с собой обязательно много пачек хорошего индийского чая. Я человек привередливый, а в поездах помнишь, какое пойло давали тогда. — И сейчас не лучше. — Про сейчас не знаю, давненько тут на поездах не ездил. Эх, молодость! Садился я в поезд и первым делом к проводнику, дарил ему несколько пачек, натура у меня широкая, и говорил — а вот эту пачку одну, браток, засыпь в котел, чтоб народ тоже нормального чаю попил, не жалей. И мы с тобой по-человечески попьем. Я всегда корешился с проводниками. Ну и тут, значит, ко мне полное доверие, я уже по-свойски сам подходил к котлу, дай, говорю, сам заварю чай, а то ты по натуре своей проводницкой, пожмотничаешь, даром что заварка халявная. Ну и, значит, вместе с заваркой кидал в котел снотворные таблетки. — Зачем? — А ты слушай дальше. Сидим мы с проводником, он говорит, давай выпьем, я говорю — нет, ты вначале разнеси людям чай, чтоб всем было хорошо. А пока он разносит, я и ему в стакан кидал таблетку — эти жлобы все одно себе отдельно заваривали. Ну и когда проводник засыпал, я брал у него связку ключей, наперво запирал двери между вагонами, чтоб соседний проводник не заглянул ненароком, и начинал шарить по купе. Обычно все спали — кто ж от индийского чаю откажется, а если не спал кто-то, я говорил: ой, извините, ошибся дверью, все и улыбаются — ничего, ничего — знают, что это я угостил весь вагон хорошим чаем, не пожалел. Ну я и иду дальше. Но редко было, чтоб кто не спал. А я и места все уже знал. Народ где прячет в поезде свои бумажники и драгоценности — или под подушкой, или бабы обычно в белье нижнем. Так что я быстро справлялся с работой и на первой же станции выходил. Пока еще проводник и остальные проснутся, уже несколько станций проехали — ищи меня. И так я всегда оказывался в новом городе и отдыхал там. Обратно так же возвращался. Вот так однажды гулял я по незнакомому городу и вижу — мальчишка в реке тонет. А я хоть и не знаю, чей ребенок, все равно кинулся спасать — сердце у меня доброе. Я ж спортсмен, вытащил его на берег, народ собрался, я узнаю, что отец у него шишка большая в этом городе, а мальчишка у него четвертый ребенок, единственный сын, все рожал, мальчика хотел. Ну и тут же шестерка уже ко мне подлетает, пожалуйте, мол, и так далее. Ведут меня в кабинет к отцу, вижу — и впрямь шишка. Он меня расспрашивает, кто, мол, и откуда, а я парень скромный был тогда, все так скромно отвечаю, что тренер и так далее. Тут смотрю, он выдвигает свой ящик стола — э, нет, думаю, так дешево от меня не отделаешься. Вы спасли жизнь моего сына, говорит, я хочу вас отблагодарить. Я так оскорбился, бросьте это, говорю и повернулся, чтобы уйти. Ну он зовет меня обратно и осторожно так спрашивает — вот вы мастер спорта и такой приличный молодой человек, не хотели бы вы дальше учиться? На курсах КГБ, например. Я аж расцвел и даже прослезился, знаете, говорю, это моя заветная мечта, я на такое и надеяться не мог. Он обнял меня, хороший ты парень, говорит, и написал телефон, будешь в своем городе, говорит, позвони по этому телефону, скажешь, что от меня. На том и распрощались. Я не стал время терять, поехал на следующий день домой. Выждал неделю, а потом звоню, говорю, я от такого-то, виделись мы с ним, просил вам привет передать, вот я вам и звоню, до свиданья. А оттуда кричат, погодите, мы вас уже ждем, что вы так долго не звонили. Вас очень хорошо зарекомендовали, приходите к нам брать направление. Вот так я попал на курсы, отучился два года, вернулся в свой город, а я же по протекции такого человека и мне сразу — бамц и должность зама отделом, хотя по возрасту не полагалось. Я сразу смекнул, что на меня зуб за это все поимели, — я был младше всех своих подчиненных. Ну и стал я держаться такой тактики — честный и неподкупный молодой работник. Чую, что я им какие-то карты путал, и они не знают, как ко мне подобраться. Пробовали и так и сяк, а я по-прежнему скромный и вроде бы намеков не понимаю, а от взяток с достоинством так отказываюсь. А тут, значит, Восьмое марта и приходит ко мне начальство с цветами и подарками — духи французские и прочая дребедень дорогая. — К вам? — Ну я тогда уже женат был и ребенка имел. Ну мы их принимаем как полагается, на стол велел жене накрыть, а как им уходить, взял я все эти подарки и говорю: за цветы большое спасибо, а вот это лишнее, заберите. Жена попробовала что-то вякнуть — ну, знаешь баб, а я ей молчи, дура, и наотрез отказался брать, так и ушли ни с чем. А на следующий день ко мне начальник подходит и говорит, вот не знал, что у тебя беда такая с сыном. А ребенку моему уже два года было и он не двигался, паралич какой-то был. Как болезнь называется, спрашивает, ну, я ему говорю. Он обрадовался, говорит: так это же излечивается, у одного моего приятеля мальчишка тем же болел, отвезли к профессору в Москву, тот сделал операцию, теперь в футбол гоняет. Хочешь, пойдем с родителями поговорим, может, совет какой дадут. Ну я пошел, конечно, когда дело касается своего ребенка, чего не сделаешь. И правда, там мальчишка бегает, отец его рассказал, какой профессор оперировал, хвалил очень. Ну и заодно сказал, сколько операция стоила — мою годовую зарплату. Выходим от них, и шеф мой говорит: не бери в голову, все устроим, дадим тебе денег в долг, надо ребенка вылечить. А хочешь, говорит, так забашляем профессора, что он сам из Москвы сюда прилетит оперировать. А как я с вами потом рассчитываться буду, спрашиваю. Мы же коллеги, говорит, разберемся. Пришел домой, рассказал жене, она на меня насела, соглашайся, говорит, а там чего-нибудь придумаем. Ну и шеф назавтра спрашивает: чего решил? Согласен, говорю. Вот и отлично, отвечает, а тебе о деньгах думать и не надо. Мы тебе просто бумаги будем приносить на подпись, а ты подписывай, не заглядывая, и ничего не будешь должен. Там, выходило, для их дел три подписи были нужны, моей им не хватало. Ну, стал я подписыв�