От французской революции конца XVIII века до Первой Мировой Войны

А над Валахией нависали тучи интервенции. В Петербурге обратили внимание на слабости движения: фальшивый слух о вступлении русской армии породил у вождей «панический страх», что давало представление о том сопротивлении, которое могло быть оказано, — «дух мятежа» в массы не проник.

И все же участвовать в расправе над Валахией не хотелось, — это бросало тень на благостный образ царя — покровителя православных и защитника их прав и неминуемо подрывало престиж официальной России. Возникла мысль поручить это грязное и неприятное дело туркам: император был готов предоставить все заботы по восстановлению «законного порядка» в Валахии султану Абдул-Меджиду. Смущало одно немаловажное обстоятельство: «каковы бы ни были иллюзии» относительно прогресса Турции на пути цивилизации, ее «войска сохраняют свои традиционные нравы и предаются самым разнузданным эксцессам, когда их используют против христианских народов». Османское вторжение «погрузит эту страну в слезы, печаль и нищету», и жители «поднимутся как один человек с оружием в руках против ненавистного нашествия». Канцлер К. В. Нессельроде настаивал на «мудром, благожелательном и справедливом отношении» властей и армии к христианским подданым, сам не веря в эффективность своих советов.

Османская империя не торопилась, надеясь использовать события для подрыва позиций соперника. Валашское правительство вообразило, что можно воспользоваться недоверием и расхождением во взглядах между двумя дворами и повести большую игру на их противоречиях; оно поставило во главу угла своей политики освобождение от покровительства России и подчеркнуто лояльно относилось к Порте, не скупясь на заверения в преданности самому деспотическому режиму в Европе, что сильно подпортило его репутацию в демократических кругах. В Стамбул поспешно отправили дань, с выплатой которой не спешил князь Георге Бибеску, а вслед за ней — проект конституции на утверждение.