От Голливуда до Белого дома [In My Own Fashion. An Autobiography]

Грейс решила подчиниться требованиям родителей о дурацком шестимесячном моратории на наши отношения или… сделать вид, что уступила им. На самом деле мы продолжали встречаться в Нью-Йорке, по большей части тайно; часто ужинали у нее дома, готовя еду поочередно. В один из таких вечеров телефон просто разрывался от звонков. «Ты не собираешься подходить?» — спросил я ее. «Нет, — ответила она. — Если кто-то звонит по личному вопросу, то я не хочу ни с кем говорить, потому что со мной сейчас самый главный человек в моей жизни. С ним мне разговаривать интереснее всего. А если это по работе… Ничего, перезвонят». И она нежно и лукаво мне улыбнулась. Помню я и другой вечер в этот период, когда мы не только вышли на люди, но и ухитрились единственный раз публично поссориться.

Это был банкет элитного теннисного клуба «Город и теннис», принадлежавшего Дону Баджу, членами которого были мы с моим старинным приятелем Бобби Фридманом. Грейс была на пике своей популярности. Когда она входила в комнату, все головы поворачивались в ее сторону, раздавались восклицания и аплодисменты, и тот вечер не был исключением. Бобби Фридман пребывал в полном экстазе: он не просто сидел за одним столиком с Грейс, но был ее соседом. Он старательно пытался убедить всех, что это не случайность. Он, дескать, знаком с Грейс Келли, они с ней друзья, близкие друзья. Склонившись к ней, он начал в возбуждении есть с ее тарелки, запустив туда вилку и наматывая на нее феттучини.

Но Грейс всегда охраняла свою территорию, и в гастрономическом смысле тоже (я и сам такой). Поведение Бобби ей не понравилось, она сочла его набег на свою еду неприемлемым. В тот вечер волосы ее были убраны назад в строгий пучок, и вид у нее был суровый, а когда Бобби стал все больше вторгаться в ее личное пространство, она вообще превратилась в ледник. Я видел, что она раздражена до предела. В конце концов она выскочила из-за стола и в гневе удалилась. Я последовал за ней, делая вид, что ничего не произошло, догнал и начал примирительно: «Грейс, дорогая…»