В полдень, на Белых прудах

Это же колыбельная, догадался Каширин. Ну надо же, когда-то эту колыбельную ему напевала мать!

Он слегка толкнул дверь — створки скрипнули.

Свернувшись калачиком, Зинуля спала.

«Но кто-то же здесь пел?», — тревожно подумал Каширин. И вдруг он заметил, как шевелятся губы сонной Зинули.

Надо же, удивленно выдохнул Каширин, девчонка во сне поет!

Утром, когда он поднялся, жена привычно хлопотала на кухне, а Зинули уже не было.

— Ты почему меня не разбудила?

— Ты сладко спал, я тебя пожалела.

— Зря сделала. — Но голоса Каширин не повышал. Он взял полотенце и пошел в ванную.

А спустя полчаса он сидел за рабочим столом. Опять раздавались телефонные звонки, опять на прием к нему шли люди, на ходу решали вопросы и тут же уходили.

Один раз позвонил Сомов. Что-то хотел сказать, но вдруг передумал, сославшись на то, что забыл. Чего он добивался этим звонком? Но Каширина это задело — какое-то дурное предчувствие зародилось снова в нем и не покидало его.

Оно не покидало Каширина потом и день, и два. И оттого он уже не знал, что делать и как себя вести. И все же он изо всех сил боролся со своим настроением, пытался переломить его, вывести как бы из тупика на прямую тропу. Иногда Каширину это удавалось, и он уже чувствовал себя победителем, но то было только изредка, в основном же кривая его настроения падала и падала.

С Сомовым затем он встречался не однажды и всякий раз намеревался узнать, чего тот тогда ему звонил и что он хотел сообщить. Не может того быть, чтобы Сомов чего-то забыл, он уж если делает дело, то наверняка, память вообще у него цепкая, такая, какую не часто встретишь.