В полдень, на Белых прудах

Вернулся Каширин — было уже темно. Дождь к тому времени прекратился, но прохлада, наоборот даже, как бы набирала силу. Он открыл калитку двора и направился в дом. Уже по обуви в сенцах понял: у них гость. И обрадовался тому. Хоть и до чертиков устал за день, а так лучше: легче ему будет разговаривать с женой.

Вот кого Каширин не ожидал, так это Зинули-Горемычки.

— О, здравствуй, здравствуй! Какими судьбами?!

Та, увидев хозяина, смущенно повела плечами:

— У-у-читься сюда приехала, — и добавила, чуть помедлив: — На курсы ветфельдшеров.

Каширин подошел к ней вплотную:

— Это хорошо. Правильно поступила.

Жена, видя замешательство Зинули, цыкнула на мужа:

— Оставь девочку в покое, вишь, она теряется, — и сменила тему разговора: — Садимся за стол, ужинать будем.

— Ужинать? — переспросил Каширин. — А может, без меня, Наденька?

— Что, в центре тебя угостили?

— Ты же знаешь…

— Ну ладно, ладно, знаю, — уступила жена. — А за стол все равно сядешь — у нас гость. Да еще какой!

Зинуля вдруг приподнялась:

— Ой, спасибо, я пойду — поздно уже.

— Куда же ты пойдешь? — всполошилась тотчас хозяйка. — Мы тебя не отпустим, верно, Афанасий?

Каширин согласно кивнул.

— Вот, — подытожила та. — Значит, останешься у нас. Ты, к слову, где остановилась?

— Меня в общежитие поселили, нас четверо в одной комнате. Девочки все хорошие, дружные.

— Это лучше. Я, помню, жила в студенческом общежитии — одни ссоры были, все чего-то поделить не могли, то кровать, то стол, одно знали что грызлись.

— Не-ет, у нас не так, у нас девочки все хорошие, дружные, — снова повторила Зинуля.

В разговор вклинился Каширин:

— Дома-то как, все в порядке? Отец?

— Отец болел одно время, а сейчас ему лучше. Работает. Ну, а в остальном, — Зинуля замешкалась, — в остальном вроде бы нормально все.

— Чухлова давно видела? — вспомнил вдруг про Ивана Каширин.

— Чухлова?

— Да, его. Вроде громко-то спрашиваю.

— Н-н-едавно.

— Не зазнался он еще там?

— Некогда ему — работы много.

Каширин улыбнулся такому ответу:

— Это хорошо, что ему некогда зазнаваться.

— А ему и вправду некогда, — резко выговорила Зинуля, и Каширин заметил, как у нее дернулись брови.

— Оставь девчонку в покое. Займись делом, стол лучше-ка накрой.

Каширин подошел к шкафу, достал из него скатерку:

— Эту, что ли, стелить?

— Эту, эту.

Минут через двадцать они сели.

Есть совсем не хотелось, не было аппетита, но и обижать жену не следовало, и Каширин терпеливо отсиживал свое. Все-таки Зинуля, думал он, пришла к ним вовремя, глядишь, у Надежды и пройдет хандра. Авось забудется. Хотя бы. Судя по внешнему виду жены — вроде бы и не звонила нынче ему на работу, не плакала в трубку, но кричала отчаянно, что жизнь для нее стала в тягость, что она к ней потеряла всякий интерес. Конечно, Каширин понимал, это временное явление, Надежда ему еще даст перца, покажет свое, что с ней, естественно, случалось уже не однажды, и все же он радовался этому случаю, минутной передышке. Пусть, пусть посидит с гостьей, пообщается с ней — он им мешать не будет, лишь посидит рядышком.