Леонид Брежнев. Величие и трагедия человека и страны

Даже на внешний мир новая практика производила впечатление. Внешнеполитический советник Насера Мухаммед Хейкал стал в июне 1970 г. во время официального визита в Москву свидетелем подобного акта коллективного руководства. В разгар обсуждений открылась дверь, и в комнату вошел чиновник МИД, передавший документ заместителю министра иностранных дел В. М. Виноградову. Затем начался странный спектакль: «Виноградов передал бумагу Громыко, который ее прочитал, встал и отнес Косыгину. Тот прочитал документ и отдал Брежневу. Брежнев, прочитав, вернул Косыгину, который передал бумагу Подгорному. Подгорный прочитал и возвратил Косыгину, снова отдавшему документ Брежневу. Брежнев подписал и передал Косыгину, который тоже подписал. Затем последовала подпись Подгорного. Подгорный передал бумагу Громыко, который отдал ее Виноградову, а тот – чиновнику министерства. Последний унес ее обратно в МИД. Вся процедура длилась около пяти минут»1324. Брежнев объяснил изумленным египтянам, что они как раз подписали телеграмму, которая должна была предупредить сомалийского генерала Сиада Барре о покушении. Уходя из комнаты, Насер сказал Хейкалу: «Ты видел, что здесь происходило?.. Если телеграмма Сиаду требует подписей всех троих, то для нас это будет проблемой!»1325 Об этой особенности – всегда ставить на первый план коллектив – говорилось в 1973 г. и в документах немецкого МИД: «Своей манерой поведения Брежнев вновь и вновь стремится в противоположность единоличному господству своих предшественников Сталина и Хрущева подчеркнуть коллективность руководства и производит впечатление человека ненавязчивого и сдержанного, хотя и решительного»1326.

Но не только коллективным написанием речей и сбором подписей коллектива Брежнев демонстрировал важность для себя мнения других. Кроме того, он, так сказать, представлял себя воплощением коллективного руководства, произнося речи, полные пафоса и шуток. Вероятно, в том, что Брежнев придавал большое значение звучанию слов, проявился его опыт актера-любителя. Это началось с того, что он просил своих сотрудников зачитывать тексты речей. То, что его критики истолковывали как признак лености и интеллектуальной ограниченности1327, было, по мнению его помощников, вопросом формы выступления1328. Сначала Брежнев объяснял, как он хотел говорить1329; ему важно было услышать звучание речи, чтобы решить, где следует еще что-то изменить или где неверна драматургия речи. Он отвергал все трудно воспринимаемые «академизмы», требовал «ораторского подхода» к тексту1330. Его сотрудник Г. Х. Шахназаров назвал эти пробные доклады Брежнева «Гайд-парком»1331. Брутенц подтверждает: «Леонид Ильич, как выяснилось, хорошо, гораздо лучше многих чувствовал устную речь, ее особенности и очень точно реагировал на то, что выпадало из стиля. Опытный пропагандист и политработник, Брежнев умел говорить с людьми, с массой и чувствовал, что должен произнести»1332. Бовин дополняет: «Не менее чем содержанию Брежнев уделял внимание форме выступления. Его допингом были аплодисменты. Поэтому, чтобы расшевелить аудиторию, он настойчиво требовал внедрения в текст “ударных мест”, “пафосности”»1333. Наверное, можно сказать, что Брежнев считал себя шоуменом, и в ранние годы, до середины 1970-х гг., этот театр одного актера ему удавался. К тому же он поручал сотрудникам вписывать в свои речи возможно меньше цитат Ленина. С одной стороны, они не годились для его действа. С другой – он понимал и говорил, что ему никто не поверит, что он читает Ленина1334. Это был еще один жест смирения по отношению к другим руководителям партии, с помощью которого Брежнев демонстрировал отсутствие у него намерений выступать высшим теоретиком партии или непогрешимым толкователем Ленина.